ПРОЗРЕНИЕ (публикация в РЖ)
Необыкновенная
жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила
Часть
первая. ВОСХОД
Попоем прекрасных песен
Анонс
концерта в книжном клубе-магазине «Гиперион» (1 февраля 2025 г.):
Юрий Михайлович Устинов – вдохновитель,
заноза, учитель, изгой, гений, загадка.
Гениальный педагог,
разработавший уникальную систему реабилитации детей со сложными судьбами,
систему масштабирования личности. Спасатель будущих спасателей.
Вдохновитель множества
последователей, занимающихся «чужими» «сложными» детьми.
Очень неудобный человек для тех,
кто категорически не желал понять, что «севши на муравейник, царём муравьёв не
станешь».
А ещё тонко чувствующий гармонию
слова и звука музыкант, автор прекрасных песен, которые звучат по всему миру у
костров и в домах.
Только б горечь не
пролить
В мир, который послезавтра
В час волшебного азарта
Вдруг научится любить.
Приходите в субботу вечером, 1
февраля, попоём прекрасных песен, поделимся эмоциями и воспоминаниями.
Выдающийся
педагог-новатор, известный бард Юрий Михайлович Устинов умер в августе 2023
года на 78-м году жизни в больнице подмосковного города Королев.
О нем
тоскуют, его помнят, его песни звучат в центре Москвы. Все вечера проходят в
атмосфере теплоты, нежной сердечности и светлой грусти.
Попеть
прекрасных песен собирались и на днях, в том же «Гиперионе» — 1 февраля гению
исполнилось 80. И афиша была красивая, и слова в анонсе – самые духоподъемные.
Собирались поговорить о педагогике Юрия Устинова, которая «быстро залечивает душевные раны, вызванные жестоким обращением,
насилием по отношению к ребенку».
Но
оценить многосложную изысканность этой формулировки смогли не все. Пролилась-таки
горечь в любящий мир: некоторые граждане начали задавать неприятные вопросы в
соцсетях, после чего организаторы разослали извещения об отмене концерта (иные обожатели
гневно прокляли вопрошающих и заклеймили их «доносчиками»). Эта отмена --
событие удивительное: до сих пор барда чествовали без малейших сомнений, и
знание о том, кем был Юрий Михайлович,
никогда не смущало ни организаторов, ни зрителей.
Гении, изгои и загадки
Смотрю
в Ютубе записи этих чудесных концертов (прежде они проходили в библиотеке им.
Макса Волошина в Хамовниках), думаю: какие, однако, светлые перспективы.
Почему
бы теперь не устроить, к примеру, вечер памяти Бориса Михайловича Давидовича
(умер в 2020 г.) – выдающегося учителя математики, в 2016 г. вынужденного
прервать работу в 57-й московской школе из-за обвинений в растлении учеников и
сбежать в Израиль? Тоже ведь – гений, изгой, загадка… Или вечер в поддержку его
здравствующего коллеги – талантливого историка Бориса Марковича Меерсона,
стремительно релоцировавшегося тогда же, туда же и – по той же нужде?
Как
взвилась бы, как матерно заголосила бы Москва, посмей кто-то хоть заикнуться...
А ведь рядом с Устиновым оба преподавателя из 57-й школы – сущие щенки, простецы,
дилетанты без фантазии. Нет, вы сначала сделайте столько, сколько Юрий
Михайлович!
Чтобы
заслужить мемориальный трепет современников, Юрию Михайловичу потребовалось:
– за
полвека педагогической деятельности надругаться над десятками мальчиков в
возрасте от 8 до 13,
–
обрести репутацию политзаключенного, диссидента от педагогики и жертвы
карательной психиатрии,
–
инициировать и тонко направлять общественную травлю истцов – семей жертв и им
сочувствующих,
–
одиннадцать лет находиться в федеральном розыске,
–
приторговывать детской порнографией (фото, видео) собственного производства,
–
победоносно избежать обвинения по ст.132 УК РФ (насильственные действия в
отношении несовершеннолетних), хотя последней из его известных жертв было всего
11 лет,
– и
лишь на закате жизни отсидеть за все про все четыре года в мягкой
колонии-поселении.
Тогда –
да: почет и уважуха, группы поддержки, неутомимые сборы денег; благодарная
светлая память.
Пенитенциарный
дебют Устинова должен был состояться в 26 лет – но случился только в семьдесят.
Другим мальчиколюбам и одного-единственного обвинения было достаточно для
социальной/профессиональной погибели – но Юрию Михайловичу каждый скандал,
каждый пожар способствовал много к украшенью. Чем больше пострадавших
появлялось в его послужном списке – тем истеричнее звучало коллективное «Не
верю!», тем большей заботой и любовью окружали его сподвижники. Там, где другие
получали срока, он получал гранты.
Обожание
достигло апогея весной 2004 года, когда Юрий Михайлович пытался при помощи
опеки и правозащитников отобрать у родителей – интеллигентной, любящей семьи из
Краснодара – ребенка, над которым уже произвел определенные действия и которого
уже довел до попытки суицида.
Определенно,
Устинов был – и остается сейчас, после ухода – самым защищаемым и общественно
одобряемым педофилом Советского Союза и Российской Федерации.
Придем и сразу упадем
Жизненный
путь Ю. М. Устинова – один из лучших плутовских романов прошлого века.
Он
родился в 1946 г., вырос в Москве и в 11 лет потерял мать, долго страдавшую от
легочной болезни; воспитывали его бабушка, дед и бездетная тетка Вероника. Отец
никогда не жил с ним; был он, по утверждению Юрия Михайловича, целым
замминистра путей сообщения, а в юности, в 1930-е – альпинистом, покорявшим
пятитысячники вместе с легендарными братьями Абалаковыми; заходил в гости,
однажды подарил книгу «Васек Трубачев и его товарищи». Жили в коммуналке, но, в
общем, неплохо: перезвоны Елоховского в окно, рассказы дворянской бабушки о
британско-грузинских корнях (он утверждал, что ее фамилия Редкина есть
русифицированная фамилия Red King), пианино, книги, театр и цирк,
музыкальная школа, поездки на море.
На
детских фотографиях – красивый смуглый мальчик с огромными светлыми глазами и
ресницами-опахалами. Итальянская поволока, умный взгляд, щегольская твидовая
курточка.
После
школы он нигде не учился и в армии не служил – в пятнадцать лет (как обнаружила
еще в начале 1990-х журналист О. Питиримова) Юра встал на учет с диагнозом
«шизофрения». Было ли это пристрелкой к призыву в армию – неизвестно (в 60-е
больше ставили на студенческий билет, чем на взятку районному психиатру). Диагноз
никак не помешал красивому и гуманитарно одаренному юноше работать сначала в
родной школе пионервожатым с зарплатой 48 рублей, а потом и в системе
внешкольного воспитания – инструктором, методистом по туризму и командиром СТО
(спортивно-туристического отряда) в Доме пионеров Гагаринского района.
К 1972
году Юра был женат на однокласснице, жил в ее квартире на 16-й Парковой и
растил горячо любимого сына. Душой и сердцем он принадлежал трем захватывающим,
красивым стихиям: неформальной педагогике, детскому туризму и авторской песне.
Нас ждет небритая
гора
И неба красного
лоскут.
Нас ждут соленые
ветра
И чайки тоже ждут.
А мы придем, а мы
придем
Придем и сразу
упадем.
И будем долго,
долго пить
Сырой, холодный
кремнезем, -
–
первые стихи Юрия Михайловича датированы 1959 годом. Поэзия, в общем-то,
довольно незатейливая, таковой и осталась, но у самодеятельной песни (авторской
ее начали называть с 1968, с подачи Аллы Гербер) – свои критерии.
Юрий
Михайлович становился популярным – и как бард, и как воспитатель. Сложился круг
друзей и поклонников. Были соратники – педагоги-энтузиасты, молодые
пост-оттепельные интеллектуалы, подорвавшие монополию «забюрокраченной пионерии и зарегулированного комсомола» (по
выражению Симона Соловейчика), адепты знаменитой коммунарской методики
(совсем недавно, в 1967 году, подвергшейся некоторому цэковскому погрому в
лагере «Орленок»).
Слова
«харизма» тогда было не в обиходе, но обаяние Устинова все признавали
сокрушительным. И это было не пошлое обаяние красавчика с бархатным взором, но
скорее магнетическое воздействие личности такого высокого духовного
сосредоточения, что рядом с ним непроизвольно втягивались животы, выпрямлялись
спины и слетали похабные усмешечки с лиц околоточной шпаны. Такой эффект иногда
производят священники, отшельники, фанатики – и прочие люди, близкие к
святости.
И вот
при таких-то кредитах – «упало каменное слово».
1973,
подмосковный поход. Ночевки в двойном спальном мешке («альп-система», называл
это Юрий Михайлович). Спать голышом – это гигиенично. Поглаживания для согрева.
Все ласково, нежно, медленно, в полудреме, на грани между сном и явью. Вазелин.
Шепот в финале: «никому не рассказывай, иначе меня уничтожат». Что это было? –
иные дети начала семидесятых, школьники младшего и среднего звена, еще и не
знали таких слов.
А потом
и завхоз Дома пионеров, спустившись в подвал, где проходили занятия Устинова по
«воспитанию воли», увидела то, что видеть ей не следовало. Застала, так
сказать, с поличным.
Началось
следствие. Ближний круг не мог поверить. Возмущенные грязным наветом, коллеги и
воспитанники стекались в дом педагогов Олега и Ады Лишиных – друзей Юры. Искали
адвоката, собирали деньги, перебирали версии. («Кто организовал вставание?» –
контора, комсомол, облоно, сталинисты, сикофанты?) И хотя Юрий Михайлович
никакой антисоветчины себе не дозволял, все были уверены: мотив преследования –
политический. А какой еще?
Я тоже такой
– И вдруг один мальчик, его
бывший воспитанник, у нас на кухне говорит: ребят, да вы просто не в курсе – я
тоже такой, – рассказывает
мне педагог Татьяна Сергеева, дочь Лишиных (она в ту пору была школьницей).
И он рассказал: что, как, почему…
Примечательно, что это был мальчик, приехавший для поддержки, – он не собирался
ничего заявлять.
А потом
и опытный адвокат, изучив материалы, встретившись со следователями, подсудимым
и его женой, потрясенно сказал: «Это страшно. И если он заговорит — я ничем не
смогу помочь»…
Тогда
всем друзьям его больше жизни хотелось, чтобы мальчик оказался клеветником, а
адвокат – паникером-перестраховщиком, чтобы да – КГБ и прочие темные силы,
заговор сановных мерзавцев, завистливой мрази, чертей в ступе, – годилась самая
экзотическая криптоверсия, лишь бы это не было правдой.
Единственной
линией адвокатской защиты стала шизофрения. И как-то легко все прокатило. Сырой
холодный кремнезем оказался сухим и теплым пухом. На суде Юрий Михайлович
согласился с обвинением, объяснив содеянное временной потерей сознания. Суд
вынес определение: инкриминируемые действия подтвердились, но подсудимый
невменяем – от наказания освободить, направить на лечение.
Юрий
Михайлович провел в «Добрынихе» (психбольница общего типа, а вовсе не спец-,
как он потом рассказывал) десять месяцев. За это время, к изумлению суда,
трижды поступали ходатайства от больницы о досрочном прекращении лечения: пациент
здоров, осознал, готов к созидательной работе! Откуда такая нежность? «Один из наших общих знакомых получил от
врача-женщины письмо, где она крайне сочувственно рассуждала о “горькой судьбе
непризнанного таланта” и напоминала о “святом долге” друзей помочь ему в
трудную минуту. Получили письмо из психбольницы и мы с женой — от самого
Юрия Михайловича. Он писал, что не виноват в том, что его любовь “уходит в иные
сферы”», – вспоминал Олег Всеволодович Лишин в 1992 г.
Бывшие
друзья надеялись, что Устинов больше никому не принесет вреда – по крайней
мере, на рабочем месте. Но после больницы Юрий Михайлович лишь слегка сместился
на север – в Мытищинский дом пионеров. Запрет шизофренику на работу с детьми?
Нет, не слышали. Советская власть, порой безжалостная к самой невинной
инаковости, вплоть до своей кончины необъяснимо благоволила Устинову, а молодая
российская – поспешила подхватить эту эстафету гуманизма.
Тихо и интимно
Валентина
Алексеева, старшая вожатая подмосковного пионерлагеря, познакомилась с Юрием
Михайловичем в 1977 г. на учебном сборе в Купавне – и была, как и все, в
совершенном очаровании. «Он выразил себя
как бард, поэт, музыкант, педагог, и все чувствовали от него особое психологическое
поле», - вспоминала она в 1991-м. Он провел в ее лагере «великолепные турпоходы». «Правда, меня тогда озадачили сшитые вместе
ватные одеяла, ребята забирались в них вдвоем. Объяснялось, что так теплее», –
«альп-система» продолжала работать – как и все остальное.
Вскоре
его позвали работать в ОблДЭТС (областную детскую
экспериментально-туристическую станцию) на «Войковской» – он готовил детей к
большому походу на Северный Кавказ. В это же время росла и его бардовская
слава.
…Середина
семидесятых. Огромный, под завязку заполненный зал одного из киевских домов
культуры. На сцену вышел чернобородый молодой человек, высокий и худой. Он
бережно держал гитару и трогал её струны так, будто о чём-то договаривался с
ними, тихо и интимно, прежде чем заговорить вслух. От всего облика его исходило
особое обаяние интеллигентности и мягкости. <...> спел еще две песни.
Неизъяснимая духовная сила их покорила зал…
(Надежда Крупп. Из книги «Тропа ведет вверх», 2005 г.)
Жена от
него к тому времени ушла и забрала сына: человек неизъяснимой духовной силы еще
хотел делиться впечатлениями, требовал душевного отклика.
– Он рассказывал ей все в
подробностях, –
говорит Татьяна Сергеева, хорошо знакомая с бывшей супругой Устинова. – Она закрывалась, рыдала, умоляла
замолчать…
(Сам Устинов писал об этом так: «Взяли они «шефство» и над моей женой. Долго
она сопротивлялась, не верила им, пока известный психолог, из круга Лишиных, не
пообещал ей торжественно, что с моим сыном будет ровно то же самое, что сейчас
происходит со мной – сума, тюрьма и т. д. Жена понимала, что дело в идеологии,
в «общественной деятельности», но страх взял своё, и мы расстались, уже через
год после того, как я вышел из психушки»).
Как
говорил Фома Пухов, «естество своё берет» — и в 1979 г. наметилось новое,
второе дело, очень похожее на первое. Тот же антураж, те же статьи. И когда
Алексееву (как председателя родительского комитета школы, где учились
пострадавшие) пригласили к следователю, с ней произошло то, что потом
происходило со множеством свидетелей: изучив показания пострадавших и
результаты экспертизы, она отказалась верить глазам своим. Это был такой, на
языке нашей психоложеской современности, автогазлайтинг.
Подобное
усилие многие над собой проделывали – и тогда, и потом. (Журналист Татьяна
Хейн, в ту пору – двадцатилетняя, писала в 2004-м в ЖЖ: «Я видела копии медицинской экспертизы 6 мальчиков в 79-м году. Там было
написано о специфических изменениях прямой кишки. Тогда даже это не произвело
впечатления»).
Правда,
не верить уже было чуть легче: после экспертизы часть родителей забрала свои
заявления. Мытищи тогда были пригородом с полупоселковым укладом, с понятными
представлениями о мужской репутации, а следователи уныло внушали родителям,
что, может статься, ничего и не докажут: дело кончится, а позор останется.
Но
доказали. Приговор тот же: совершал, от наказания освободить, направить на принудительное
лечение.
А здесь мы зажмуримся
В
«Добрынихе» встретили как родного, особенно были рады женщины. Режим: свободные
посещения, неограниченная переписка. Ему даже разрешили устроить
фотолабораторию – обрабатывать снимки из походов. И самое поразительное: «…лечение его было приостановлено по
настоятельной просьбе родителей – мы все были уверены, что прокуратура СССР по
нашей жалобе отменит приговор» (В. Ф. Алексеева). Картина, конечно,
фантасмагорическая, аналогий нет.
Валентина
Федоровна тоже навещала Устинова и исправно писала жалобы на суд неправедный
(копии сохранились). В то время у нее дома жил товарищ ее сына, тоже участник
устиновских походов. Сердце рвалось от жалости: отца нет, мать инвалид, — и
Алексеева начала оформлять опеку, забрала его из интерната в Клинском районе и
устроила в школу в Мытищах. Как и другие дети, он преспокойно навещал Юрия
Михайловича в психиатрической лечебнице.
Однажды
он принес тетрадь, Алексеева механически ее полистала – и мир перевернулся.
Некоторые
записи были зашифрованы, зато рисунки с подписями оказались совершенно
недвусмысленными. Она сперва решила, что это что-то вроде Камасутры, но нет:
это была инструкция персонально для мальчика. В незашифрованных записях Устинов
обращался к нему «Сынок» и признавался, что видит его во сне. Почерк Устинова
она хорошо знала: много раз перепечатывала его стихи.
Устинов
при встрече ничего объяснять не стал, ответил надменно: «Мне на ваш вопрос
отвечать оскорбительно». А Сынок через несколько дней пришел домой со взрослым
мужиком, заявил, что жить с ней не будет – и спешно собрал вещички. И больше
она не видела ни того, ни другого. А тетрадь мальчик в спешке оставил, и она
прочитала свежую запись: «Юра, В. Ф. нашла тетрадь и спросила меня, что это
такое, я ничего не ответил. Что делать?»
Таких
внезапно, в одночасье прозревших было немало.
…В 91 году я
разговаривала с бывшими учениками Устинова и они рассказывали и о Устиновской
теории по-настоящему правильной любви, которая бывает только между мужчиной и
мальчиком, и про методы совращения им детей.
На тот момент я уже была не юной восторженной идиоткой, а вполне взрослым
человеком, коррекционным педагогом и имела опыт общения с детьми, перенесшими
подобные травмы. Вся картина оказалась очень логичной, как с точки зрения опыта
моей работы, так и с точки зрения личных наблюдений за жизнью Устинова и его
детей.
Если в 79, для того, чтобы считать Устинова жертвой, приходилось отмахиваться
от большинства наблюдаемых фактов, то для перехода на другую позицию пришлось
просто открыть глаза и не отмахиваться от своих же наблюдений
(комментарий Татьяны Хейн в Живом Журнале, 2004).
Но очень
многие предпочли так и не открыть глаза. Десятилетиями жмурились, давили
пальцами на веки – лишь бы не открывать.
Валентина
Федоровна показала тетрадь некоторым родителям из устиновского фан-клуба, и
поток жалоб несколько поредел. А она так и осталась наедине со своим знанием,
не очень-то нужным ни педагогам, ни бардам, ни милиции.
И в
следующем десятилетии она видела Юрия Михайловича только в телевизоре и в
газетах. В перестройку Юрий Михайлович резко пошел на взлет, стал медийной
личностью – это было его время. Его зенит.
(Продолжение следует)
#преступления
|