Авторская песня (история и современность)

Евгения Долгинова ПРОЗРЕНИЕ Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила. Часть 4

apksp — Wed, 04 Mar 2026 14:04:19 GMT

Евгения Долгинова

Прозрение

Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, барда, педагога и педофила

Ваши тюрьмы нас не исправят

Сейчас кажется загадочным, почему столько блогеров – людей образованных (а блогеры первого ЖЖ-призыва были не пальцем деланы) и, несомненно, по-своему нравственных – поддержали изначально абсурдную затею по отторжению ребенка от родителей, вся вина которых состояла в том, что они вызвали «Скорую помощь» при попытке самоубийства сына.

Еще более загадочно, почему откровенно бредовое письмо в Спортлото (то есть во все высшие инстанции) подписали не самые глупые люди отечества. Уже не всех спросишь: психиатр Ксения Магнитская умерла, упав с борта собственной яхты (ей было 79 лет), Александр Суворов – знаменитый слепоглухонемой психолог, один из четырех участников легендарного «загорского эксперимента» Мещерякова-Ильенкова – скончался в прошлом году. Ответил мне только Вадим Карастелев, ныне доцент МГПУ: «Не помню, чтобы я ставил свою подпись, она сомнительна <…> я точно не общался с N».

А Владимир Леви только после суда в 2016 году убрал со своего сайта восторженный отзыв об Устинове. И своевременно вспомнил другое:

… незадолго до нашего знакомства с Устиновым получил анонимное письмо от некоего педофила. Это было краткое, но весьма емкое, стилистически изысканное и мощное, написанное потрясающе сильным литературным языком повествование о ни с чем не сравнимой райской прелести мальчиков, понять и познать которую дано только избранным, обреченным на это натурам, к коим относил себя и автор письма. Никакие ваши психиатрии и никакие тюрьмы нас не исправят, писал он. Мы находимся по другую сторону, в ином измерении. Если бы вам довелось хоть однажды познать эту красоту, вы бы уже никогда не смогли от нее отказаться, она стала бы центром вашего мира, основой всех устремлений, единственной целью, и для вас перестало бы существовать все остальное...

Теперь я не сомневаюсь, что автором письма был Юрий Устинов.

(Владимир Леви, из письма Игорю Грызлову, 2016).

Наивно? – Очень!

Отец N пытался обращаться к подписантам и поддержантам: «…Наивно? Очень. Но я предлагаю вам спасти вашу бессмертную душу…».

Ему отвечали:

«…судьба N перестала быть частным делом Вашей семьи…», – Александр Васильевич Суворов. Он числился, среди прочего, «научным руководителем Тропы» и даже однажды посетил ее. Там же познакомился с мальчиком N. и запомнил его. Сам мальчик N тоже писал ему - и получил в ответ ласковые увещевания, сдобренные сальной шуткой про отличие педагога от педофила («последний действительно любит детей»).

«А Вам не приходило в голову, что голодовка Юрия - это не провокация и атака, а совсем другое – это жест протеста и отчаяния! … Вы сами отдали Устинову своего ребенка... удивительно, что Вы не понимаете очевидного - что и Устинов за это время привязался к мальчику. А Вы бы не привязались? Естественно, он переживает, страдает из-за того, что он лишен общения с ребенком. А Вы бы не страдали?» - Светлана Суворова, педагог, психолог, общественный деятель.

«…Этот текст формально не клевета, а публицистическая драматизация», – сообщал известный педагог и публицист Михаил Кордонский из Одессы (одним из «трех выдающихся диссидентов Одессы», наряду с Глебом Павловским и Вячеславом Игруновым, назвал его Анатолий Вассерман). Старый товарищ Юрия Михайловича, Кордонский был на его суде еще в 1979 г. и признавался, что «вышел оттуда вооот с такой головой», пытаясь «понять, гомик Устинов или нет». В 2004 году мало кому было дело до «гомика» - сто цветов цвели чуть ли не в каждом деревенском палисаднике, но подмена проблемы – частый прием в риторике Устинов-гейта: «педофилию» мгновенно и якобы простодушно конвертировали в «гомосексуализм»*. - Возмущаешься педофилом? – Да ты, братец, гомофоб! А евреев тоже не любишь? «А если суд признает Устинова гомосексуалистом*, то Вам, заодно придется побороться и за то, чтобы из библиотек убрали книги О. Уйальда, из концертных залов - произведения Чайковского и т.п», - обещал Кордонский отцу N.

Это милое наперсточничество, впрочем, не помешало именно Кордонскому через пару лет на его сайте altruism.ru (где «Наивной педагогике Юрия Устинова» был посвящен целый раздел) разместить, наряду с пространными экзальтациями а-ля Мариничева и подборку материалов об Устинове-педофиле. Что было – с учетом давления среды – в некотором роде актом гражданского мужества.

И куда же бежать честному педагогу от мальчиков-андрофилов

…Весной мальчик N рассказал родителям о своих полутора годах «в постели с Юркой». Отнесли заявление в прокуратуру, хотя надежды на возбуждение уголовного дела были призрачны – и правовой, и моральный пейзаж выглядели слишком удручающе. «Слова против слов» – известное дело. Правда, подключилась Уполномоченная по правам ребенка Краснодарского края, потом, понемногу, и московские люди: Алексей Головань, Олег Зыков и другие.

Но у мальчика был доступ к сайту «Тропы», он поменял пароль – и начал выкладывать свои материалы. Под своим полным именем он писал про устиновскую «вербовку», про поиск детей «шестой расы», призывал к диалогу друзей с Тропы, предлагал поправить его, если он в чем-то ошибается, приглашал Юрия Михайловича возразить.

…он объявил всем, что у меня «новое состояние сознания» - то есть моё сознание изменили в психушке и в мой мозг вселили ложь и клевету. Хитрый шаг, особенно после моих двух месяцев стационара. Это его стандартный метод, он часто детей объявляет ненормальными. П. из Туапсе - тоже у него был психом.
Ребятам он объяснял, что мне НЛП сделали. Что меня зомбировали монстры-«садисты»-родители.

Из статьи мальчика N на сайте Тропа.инфо

Гуманисты сперва поутихли, потом началась острая психическая атака: сорокапятилетний маргинал из Уфы, знакомец Устинова, начал травить семью в сети – изощренно, многосложно, с угрозами физической расправы (цитировать это невозможно). На форумах публиковались домашние адреса, телефоны, фотографии, трудовые книжки, смесь фактов и фейков, адреса порно- и эротических сайтов. Как ни странно, мерзавца нашли, провели профилактическую беседу - и предложили отцу ехать в Уфу для заведения уголовного дела (он, естественно, поехать не смог).

Вакханалия продолжалась: множились поддельные сайты, где семейство N якобы клянчило деньги, а мальчик будто бы рассказывал про «радиоактивные чипы» у него в голове. Известный священник из Одессы, руководитель приюта «Дорога к дому» посвящал длинные ядовитые телеги «мальчику-андрофилу» и его семье; несчастный мальчик, по его убеждению, мстил морально устойчивому педагогу за отказ в близости. Эту тему развивали и в других блогах: приходят уже порченые, клевещут на наставников-подвижников, куда податься честному Песталоцци…

Устинов заявил, что у него инсульт, потом еще один – и взял больничный, ни на один допрос не явился, зато спокойно расхаживал по городу. К началу сентября были возбуждены дела по заявлениям уже трех мальчиков – N, К и Паши Е. Очередная поклонница-сердоболка, служившая в полиции, предупредила Устинова о готовящемся задержании, - и он спешно покинул Туапсе и одиннадцать лет находился в бегах.

Вскоре после его побега поймали Летного: он пытался эвакуировать из гаража колоссальный фото- и видеоархив Устинова. Этот архив был не просто удовольствием, но и кормом Юрия Михайловича.

…в разных целях использовались определенные вещества в пищу, свойства которых в малых дозах не знаю, как описать, а в больших дозах способны были вырубить ребенка в сон на большой промежуток времени. Не очень приятно об этом говорить, но таким образом, допустим, Устинов получил первую фотосессию откровенного характера со мной, которую впоследствии редактировал на компьютере в графических редакторах.

…при мне Устинов в Москве в 2003 году, после обработки фотографий записал что-то (я так думаю что именно эти фотографии) на диск, кому-то позвонил, прошел день, на следующий день пришел человек забрал диск отдал конверт, в котором были доллары 100 купюрами, сколько уже естественно не помню, но больше двух точно. И Устинов спокойно сказал, что это на холодильник дали.

(Из интервью пострадавшего К. Игорю Грызлову, 2016)

Архив был тщательно просмотрен и описан, но до суда не сохранился – вещдок исчез из туапсинского хранилища стараниями то ли сочувственников, то ли прямых потребителей. На форумах потом мелькали ссылки на англоязычные сайты гебефилов (педофилов, специализирующихся на мальчиках 10-13 лет) – с утверждениями, что там можно увидеть и мальчиков с Тропы. (Впрочем, проверить это, не зная мальчиков в лицо, невозможно).

Круговая порука добра

Беглому Юрию Михайловичу помогали обильно и радостно: и под каждым под кустом был готов и стол, и дом – в Самаре, Москве, Подмосковье.

Заграница же все одиннадцать лет собирала деньги и адвокатствовала в интернетах.

Немолодые уже дяди стыдили пострадавших детей:

… не забывай, что поклонников творчества Устинова достаточно во всем мире – это Германия, США, Израиль и все республики бывшего СССР. У них хватит сил и возможностей помочь Юрию Михайловичу…N, ты наверно знаешь, чем закончили те, кто мешал Юрию Михайловичу много лет назад - их имен сейчас даже и не помнят.

(Из личного письма д-ра Аарона Гильмана, директора реабилитационного центра «Доктор Эсер» (Израиль) мальчику N., 2004 г.)

Друг и бывший коллега Устинова, ныне журналист Евгений Финкель (тоже Израиль) объяснял преследование Устинова преступным намерением краснодарских властей построить горнолыжный курорт прямо на тропах Тропы (никакой стройки, конечно, не было). В 2005 году он опубликовал в ЖЖ в высшей степени почтительное интервью с Устиновым (находившимся уже в федеральном розыске), где тот презрительно проходился по семейству N и обещал вернуться, восстановившись после инсульта: «Но и спины моей палачи не увидят» (не врал! -- в последующие десять лет не видели даже и спины). Родители пострадавших мальчиков -- три небогатых семьи в трех провинциальных городах, истерзанные тяжбами, экспертизами, больницами, в изумлении читали в ЖЖ нарядные отчеты г-на Финкеля о квартирниках в поддержку Устинова, смотрели фотографии, где красивые и довольные жизнью люди с гитарами перед портретом беглого гения пели про кораблик, зеленые холмы и Утенка-дурачка. Читали комментарии: «да, дым не без огня, но наплевать, Юра столько сделал для авторской песни…»

Г-н Финкель с тех пор периодически сообщает в блогах, что вина Устинова «не доказана». Я спросила, не изменил ли он точку зрения за прошедшие двадцать лет. Он ответил: нет, она неизменна – и посетовал, что Юре «и после смерти не дают покоя».

Помогал изгнаннику и известный художник, иконописец, реставратор знаменитых храмов И. Х. У него никаких иллюзий не было еще с начала 90-х (так он признавался в СМИ), но в 2004 г. именно он пускал в свою московскую квартиру на постой «съемочную группу» Устинова и его мальчиков. «Да знаю я, как вы с Юркой дружите», понимающе сказал он мальчику К.

Может, завидовал?

И еще одна тетрадочка

Все одиннадцать лет Юрия Михайловича искали ровно так, чтобы не найти: пару раз в год заходили по месту прописки.

Последние годы перед арестом он провел в арендованной квартире в подмосковном Пушкине. С ним жили Летный, его жена, десятилетний сын жены и их общая совсем маленькая дочь. Друзья и пара воспитанников навещали его.

Летный был вполне хорош собой, добр и исполнителен; главным трудом его жизни было служение Устинову, когда-то вытащившему его из детского дома. Он работал тяжело (в Туапсе занимался промышленным альпинизмом, в Пушкине, видимо, тоже), зарабатывал мало, очень уставал, переживал из-за малоденежья, общего неустройства и вечного недовольства Устинова. (Таких потерянных, деморализованных ребят, как Летный, было немало. Татьяна Сергеева рассказывала, как ей звонил из пострадавших по ранним делам, и с ужасом спрашивал, что делать: в соцсети он получил от Устинова запрос в друзья. Этот человек был не только отцом, но уже и дедом, – однако на внимание Устинова отреагировал совершенно панически: «Что ему надо? Что еще он хочет от меня?»)

Жена Летного А., судя по фото – симпатичная блондинка с Украины, живая и умная (и некоторые последствия ДЦП ее вовсе не портят), в начале 2015 года пережила ровно то же потрясение, какое пережила В. Ф. Алексеева четверть века назад. Она тоже нашла тетрадь, на этот раз без шифров. Это были конспекты Летного – он старательно фиксировал устные заветы «отца». Из конспектов она узнала, что с самого начала Устинов и Летный имели совершенно определенные виды на ее сына, - и совсем уже новыми глазами посмотрела и на историю своего знакомства с Летным, и на свое несветлое будущее.

А. сфотографировала эти записи (потом она покажет их суду, и ей предложат завести отдельное дело). Конечно, она должна была бы бежать немедленно, хоть в полицию, хоть на родину, но бежать она не могла. Одна в неродной стране, инвалид с двумя детьми на руках, совсем без средств, без близких – и два педофила в доме…

Вскоре после нервного разговора с женой Летный ушел на работу – и пропал. Только через несколько дней поисков А. нашла мужа в больнице, куда его привезли с улицы, - уже в состоянии комы, наступившей после сильного переохлаждения.

После похорон она уехала. Устинов начал искать новую квартиру. Но в марте 2015 г. его, ко всеобщему удивлению, все-таки арестовали.

Колония «Культура»

Для участия в следственных действиях (очные ставки, следственные эксперименты), а потом и на суд в Туапсе приезжали уже не мальчики, но молодые люди N (он уже был женат, жил в Европе, работал в IT) и К. (тоже в порядке). Показания погибшего Паши Е., данные в 2004 году, также учитывались; на суде выступали его родители, учительница и бывшие сотрудники Тропы, которым Паша рассказывал о своих отношениях с Устиновым.

С ними побеседовал Игорь Грызлов - физик, журналист, продюсер Юлия Кима и Михаила Щербакова (он готовил статью для журнала «Люди и песни», но она так и не вышла). Эти интервью, как и большая коллекция материалов по теме, собранных им – драгоценное собрание для исследователей нравов и этических воззрений постсоветской интеллигенции. Грызлов – один из очень немногих людей бардовского круга, кто – начав с сомнений – занял беспристрастную расследовательскую позицию, и тем самым хотя бы отчасти, хотя бы в малой мере оправдал свой цех.

В 2016 году Устинову присудили, по сумме двух статей, шесть лет колонии-поселения (по новым законодательству он получил бы не меньше двадцати). Вину свою он не признал.

Пострадавший N выразил несогласие с приговором.

«Обвинение по статье 132 (насильственные действия, предусматривающую наказание до 15 лет даже в старой редакции УК), против Устинова так и не выдвинули. Но у меня лично нет ни сил, ни желания бороться с системой и продолжать что-то кому-то доказывать, я сделал то, что должен был. Если силовики, государство и гражданское общество не испытывает необходимости довести дело до конца, то мне это тем более не нужно».

(Из интервью пострадавшего N Игорю Грызлову, 2016 г.)

Общественного эффекта тоже не было. В 2004 году родителей «юного правозащитника», дерзнувших возмутиться преступлением «великого педагога», блогеры полоскали на чем свет стоит, в 2015 - волновались о самочувствии Устинова в СИЗО, писали истерические петиции на change.org – то о суде и приговоре почти все как-то стыдливо, застенчиво промолчали. Не было ни заметных публикаций, ни ТВ-программ.

Устинов отсидел под Тамбовом всего четыре года. Он мог звонить по телефону и, как и в «Добрынихе», неограниченно переписываться. Сидели с ним по преимуществу люди интеллигентные: мошенники, аферисты, хакеры и другие белые воротнички. В тридцатые годы эта агроколония называлась «Культура» – что сейчас кажется замечательно символичным.

В Москве чуть ли не ежегодно проходили концерты в поддержку Живого бога – со скорбным зачином: «Юрий Михайлович сидит по сфальсифицированному обвинению…». На форумах публиковались тревожные бюллетени о состоянии здоровья Устинова («Свищевые ходы идут в гайморит и заглоточную область. Их видно на компьютерной томографии. Гноетечение из глаза, причем то из одного, то из другого»). Доступность дорогой процедуры КТ для узника никого не удивляла, а вот гноетечение могло вызвать настоящий переполох.

Помогали Устинову и после освобождения, собирали деньги на аренду жилья и операции. Он тихо жил под Кубинкой, в сети особенно не светился. Были ли мальчики 2004 года последними в его чебурашнике – утверждать нельзя, но верить все-таки хочется.

Благодаря Игорю Грызлову, Антону Яржомбеку (бывшему мужу Тамары Лаврентьевой), Елене Азаровой (после суда выступившей в сети с рассказом о своем «страшном прозрении»), Виктору Воронову и, возможно, каким-то другим бардам, мне пока неизвестным, между понятиями «авторская песня» и «среда, дружественная к педофилам» пока еще можно не ставить знак равенства.

«Волосинками твоими я накроюсь и усну»

Мне бы очень хотелось поставить этот текст в рубрику «Преступления прошлого». Но, кажется, еще не время.

Устинов кончился, но этическая аномалия под названием «защита Устинова» более чем жива и бодра. Там все еще довольно многолюдно. Они кричат. Они требуют уважения. Они в упор не видят пострадавших детей.

«Не хочу копаться, я бросил это гнилое дело, – написал мне бард Наиль Галикеев, организатор последних концертов памяти Устинова. – Каждый выбирает для себя. В том числе и правду». В творчестве Устинова он находит «тонны света, которые создал и оставил после себя ЮМ», и предлагает «в этих тоннах света расти самому и помогать расти другим».

Но правда – одна, и г-ну Галикееву, как и всем остальным, она прекрасно известна. В этом «гнилом деле» давно уже нет true beliviers, нет добросовестно заблуждающихся, нет очарованных душ, не осталось даже солнечных идиотов, неутомимо бормотавших про КГБ и захват черкесских троп коррумпированными девелоперами. Все знают всё. Приговор суда в сети найти нетрудно. И ежегодное чествование подонка в центре Москвы – это негромкая, но отчетливая декларация презрения к детскому страданию, если оно, это страдание, доставлено одним из наших, из сладкоголосых.

Так дело Устинова стало не только портретом долгой государственной немочи (это, надеемся, в прошлом: политика в сфере защиты детей от сексуальных преступлений сейчас радикально изменилась) – но и делом об общественном поощрении социально близкого, культурно оснащенного зла – тихого, вежливого, с итальянской поволокой, особенно внимательного к строению ушной раковины и к детской «руке в динамике».

… моё личное огромное желание пообщаться с И. Х. искреннее, я бы действительно очень сильно хотел с ним встретиться и переговорить, чтоб понять глубже, каким образом несколько десятков людей живут, определенно точно зная, что происходило и что бы продолжило происходить, при этом очень спокойно и уверенно защищая ЮМУ и продолжать с ним общение.

(Из интервью пострадавшего К. Игорю Грызлову, 2016).

Сейчас, десять лет спустя, уже можно уверенно ответить: дорогой К.! Люди, снисходительно, а то и доброжелательно относившиеся к тому, что с тобой, одиннадцатилетним, делал Устинов в конце 2003 года, помогавшие ему, - живут прекрасно.

Сладко спят, вкусно едят, поют про золотого мотылька и синего краба. А и почему бы не петь? А и почему бы не быть жестокими? Юрий Михайлович теперь – целитель «душевных ран, вызванных жестоким обращением, насилием по отношению к ребенку» (из рассылки о концерте).

Такие люди, дорогой К.

Такая жизнь.

РЖ благодарит отца мальчика N, Игоря Грызлова, Тамару Лаврентьеву, Татьяну Сергееву и экс-ЖЖ-юзера А. Т. за предоставление документов и архивных материалов.

*Действующее законодательство вынуждает нас напомнить вам, что «международное движение ЛГБТ» признано экстремистским и запрещено на территории РФ.

Евгения Долгинова ПРОЗРЕНИЕ Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила. Часть 3

apksp — Wed, 04 Mar 2026 14:03:18 GMT

ПРОЗРЕНИЕ

Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, барда, педагога и педофила.

(начало здесь и здесь)

«Не так уж и страшен секс с детьми»

Тамара Лаврентьева и Маргарита Терехова начали искать пострадавших. Бардовская среда мгновенно ощерилась.

– В бардовских кругах ходили разговоры, что нам заплатили много денег, что власти хотят избавиться от Тропы, кто-то хочет завладеть землёй, – говорит Тамара. – Что мы хотим развалить Тропу и навредить детям. Чудовищно было слушать, что в сексе с детьми нет ничего страшного, раз это было не насилие. Что, докапываясь до правды, я наношу непоправимую травму всем детям и родителям Тропы.

И что Устинов приносит гораздо больше добра, чем вреда. И если несколько детей и пострадали («он ведь все-таки мужчина!»), то скольким сотням он принёс пользу! Пытались доказать, что если ребенок склонен повестись на такое, то рано или поздно он найдет своего педофила, не Устинова – так другого. В общем, от доводов защитников волосы шевелились от ужаса.

Однажды Тамара вышла на юношу, которого видела и прежде среди устиновских детей. И услышала ровно то же, что слышали Лишины двадцать лет назад: «Да. Я – такой человек».

В январе 1992 г. он подал заявление в прокуратуру.

В том же году выстрелили наконец СМИ: Николай Фохт в «Собеседнике», Ирина Ханхасаева в «Российской газете». (Ханхасаева – племянница Владислава Крапивина, которого Устинов неоднократно пытался скомпрометировать в глазах детей, объявляя «нашим». Крапивинский отряд «Каравелла» за многолетнюю историю его существования ни разу не дал повода для таких подозрений, зато сам Крапивин резко прервал отношения с Устиновым. В частном письме Игорю Грызлову он писал, что давно уверен в педофилии Устинова, хотя и не имеет прямых доказательств.)

Вышла и статья Олега Лишина в «Труде». Статьи были увесистые, хорошо написанные, убойной фактуры – хоть отбавляй, интонация – страстная, граждански взволнованная: у нас что, в самом деле «голубое лобби»? – СМИ тогда (в отличие от сейчас) вроде бы имели вес – и показалось было, что вот он, конец веревочки.

Мелькнул и скрылся.

Новорожденная российская государственность только гукала и пускала пузыри. После проверок (детей опросили) уголовное дело так и не открыли, не набрав достаточных доказательств. Зато из прокуратуры пришел умопомрачительный ответ на вопрос о допустимости работы педофила с детьми. На голубом глазу отвечали: да, судим и работать с детьми не должен, но уволить не смеем, потому что пока нет реестра таких профессий.

Николай Фохт выпустил вслед еще одну статью – о своем хождении по детозащитным инстанциям, в частности, в Детский фонд. Там как раз выделяли очередную порцию денег устиновской Тропе, и журналисту объяснили, что уже «…люди сюда приходили — защищать Устинова. Говорили, что это отечественный Песталоцци, не мог он совершать преступлений, о которых вы писали, потому что у него есть справка, что он импотент. А вообще, конечно, все это ужасно, но что мы можем сделать?»

(Импотенцией Устинов обзавелся после аварии 1991 г, сообщал, что после трагических травм он стал полное увы. Только в 2015 г. – Устинову уже было 69! – судебно-медицинская экспертиза установила, что механизм более чем исправен.)

Помахивая справкой об отказе в возбуждении уголовного дела, презрительно объявив публикации заказными клеветонами, Устинов шествовал по стране. Начало 90-х – эпоха великого фразёрства, трескучего новояза и всевозможных «социоприродокультуросообразностей» в педагогике. На этой волне Юрий Михайлович пытался внедрить «экстремальную педагогику» – «лицей для социальных спасателей» в Самаре – но был изгнан директором после очередного припадения к «альп-системе». Потом пробовал заниматься беспризорниками в Петербурге, получил финансирование, но не срослось – не поладил с неким злобным завхозом – и проект как-то мгновенно сдулся. С чего бы вдруг? В предположениях об источнике завхозовой ярости приходится выбирать одну опцию из одной.

В итоге, осев в родном Туапсе (он там родился), примкнул к движению Клубов ЮНЕСКО (некоторые детские клубы при ЖЭКах получили и такую нарядную этикеточку). В списке проектов его клуба, поданном на соискание грантов Сороса («Открытое общество»*) в 2001 году, есть и проект «Любовь минус секс» – «для детей, подвергшихся сексуальной эксплуатации, насилию, использованию в порноиндустрии». Тонко!

Нельзя перенаселять планету

Адресата этого письма давно нет в живых; в семью одного из пострадавших оно попало от ее близких друзей. Это была достойнейшая женщина; как она отнеслась к такому приступу устиновской откровенности, что ответила (и ответила ли вообще) – мы не знаем. Но письмо явно заслуживает публикации: мессианское credo выдающегося педагога выражено в нем с достаточной ясностью.

> …Когда-нибудь выберешься ко мне и я покажу тебе всю эту типологию – антропологию, сотни систематизированных фотографий, признаков и прочее.

> Необходимо было их отыскивать и предоставлять им среду из им подобных, дабы неповадно было переставать быть самими собою.

> В большинстве это задавлено у них и проявляется всякими выкрутасами, позже – пьянкой, наркоманией, катастрофическим внутренним дискомфортом. Сложившиеся взгляды и установки заставляют их отказываться от самих себя, следовать по чуждому им пути, в конце которого для них – ничто.

> Немногих удается спасти, практически один против всех и вся, поэтому ищу продолжение свое, дабы сложить минимум две жизни как одну во спасение новых, новейших и сверхновых. Вот и вся моя шизуха.

> …То, что они «все у тебя красивые», это конечно не случайно. Только это – не построение внутренней красоты по внешним предпосылкам, как ты говоришь. Наоборот. Давай, найди мне любого замухрышку не старше 12, и к 14 он станет красивым. Лицо – зеркало души, а не наоборот. Что же касается поиска по внешним признакам, то меня гораздо больше занимают такие вещи как походка, тембр голоса и конструкция ушной раковины. И, конечно, руки в динамике.

> …Что тебе больше понравилось бы для стабилизации и оздоровления человечества – эпидемии, войны, искусственный отбор? Природе, например, больше по душе естественная эволюция признаков, когда она якобы мечется из крайности в крайность (с точки зрения человека), а на самом деле стремится к многообразию, и, найдя целесообразное, начинает повторять его все чаще, увеличивая в процентном отношении, совершенствуя, шлифуя, пробуя на вшивость. Все читают сказку про Гадкого Утенка, но еще один смысл ее, еще одно значение, часто остается сокрытым, как и целый пласт печали Малыша и Карлссона, как и неприкаянность Чебурашки в половом отношении (не бойся, я не спятил), или гениальнейшая по сути своего заряда последняя глава «Вини-Пуха». Я сознательно обратился к литературным примерам, ибо тебе известно, что литература, искусство во многом предвосхищают разные события, в том числе и эволюционные. Конечно, мне приходится сильно упрощать. Но уж прости за упрощенья.

> Ламби – тоже не хвост собачий. Неизвестно кто. А теперь представь, что ты, выросший, умудренный пониманием Чебурашка, видишь, как другие чебурашки вокруг или гибнут, или горят от одиночества, или пытаются строить из себя львов, тигров, зайцев, кого угодно, только не самих себя. Тут и возникает мысль, что должен быть на свете хоть один чебурашник, где им не надо никого из себя городить, и что в каждом обыкновенном чебурашке гораздо больше всего, чем в любом, самом необыкновенном льве.

> В таком чебурашнике каждый свободен в выборе, перевыборе и пробах, и задача лишь удерживать от «опасных участков на тропе». Понимаешь, они все были свободны, свободны во всем. Свобода эта не декларировалась, не специализировалась на чем-то, она была духом и могла сегодня воплотиться в стих, завтра – в рисунок, послезавтра в неразъединимость двух носов.

> …Нельзя перенаселять планету, нельзя весь потенциал тратить на воспроизведение, не оставляя на совершенствование, нельзя лаяться и жить впроголодь…

> Нас слишком много, <имя адресата>. Нет, это не мальтузианство, это другое.

У Юрия Михайловича было еще много сил для спасения планеты от людей в пользу чебурашек.

Но в 2004 г. его неожиданно затормозили.

Начало конца

Дело «N vs Устинов» стало в России первым делом о педофилии, участники которого вышли со своими аргументами в социальную сеть (в «Живой Журнал», бывший в то время еще и главным общественным ристалищем) и дали публике небывалый корм – подробности из первых рук.

Разгерметизация темы происходила весной и летом 2004 г. Тысячи пользователей из разных стран жарко и жадно искали pro и contra (последнее преобладало), сличали показания, уличали, оскорбляли, острили, морализаторствовали, обильно врали, передергивали, задавали немыслимые ранее вопросы ребенку и его родителям.

Мальчик и его родители заговорили не ради славы: Устинов и его клака не оставили им выбора. Речь шла не только про «было-не было»: в феврале 2004 г. Устинов и его друзья – моральные авторитеты разного уровня – потребовали изъятия мальчика N из семьи.

Семью N открыто поддерживали совсем немногие пользователи – от силы пара десятков (одним из них стал популярный жж-блогер А.Т., он, собственно, и пригласил мальчика и его отца в ЖЖ в мае 2004 г., чтобы дать им слово). У Юрия Михайловича же были тысячи сочувственников.

Сейчас невозможно понять, как семья N выдержала эту массированную травлю. Но само их сопротивление – и публичность этого сопротивления – было, без патетики, подвигом.

Подвигом родительской любви и недетской отваги. Противостоянием нормы – и глумливой, наглой, торжествующей перверсии.

И – началом конца для Устинова.

Часть третья. ЗАКАТ

На солнечной стороне

Зимой 2001 года 11-летний краснодарец N участвовал в конкурсе детских сайтов – и выиграл. Его фотография появилась на детском форуме.

N был не только одаренным, развитым, но и, к несчастью, утонченно красивым ребенком.

Пришло письмо от 14-летнего мальчика от Туапсе, Олега Г. (кличка Олень; на самом деле ему было уже 16). От имени клуба ЮНЕСКО «Тропа - Солнечная сторона» он приглашал его в Туапсе на фестиваль детской авторской песни.

Родители отнеслись с пониманием. Математик и психолог, выпускники МФТИ и МГУ, они вкладывались в своих четверых детей по максимуму: книги, музыка, спорт, танцы, компьютеры. Жили довольно скромно: и без того куцую университетскую зарплату то и дело задерживали, – но в целом справлялись. Поехали с детьми в Туапсе, познакомились с Оленем и Устиновым, приятно впечатлились. А потом последовало приглашение на летнюю Тропу – тоже для всей семьи. И все было прекрасно, поэтично и сердечно: горы, палатки, песни, костры, новые друзья…

Отправились на Тропу и на следующее лето. А осенью Устинов написал родителям: он просит N стать сотрудником Клуба ЮНЕСКО «Тропа – Солнечная сторона», заниматься сайтом… Возраст не помеха, N в свои двенадцать уже способен принести много пользы обездоленным ровесникам. Жить предложил в Туапсе, в своей квартире, она же – офис клуба. Одну комнату занимала тетка Устинова Вероника, две другие были перевалочным пунктом Тропы – дети жили там постоянно.

Это было довольно необычно, но ведь и сама Тропа было необычностью, и N был ребенком неординарным, а Юрий Михайлович и вовсе был «живой бог, спрятавшийся в большого, красивого, доброго человека» (так писал про него Владимир Леви, один из первых советских поп-психотерапевтов, страшно популярный у широкого читателя).

Договорились, что он будет учиться экстерном (дети и так были частично на домашнем обучении, это было очень в духе времени) и раз в месяц приезжать домой для сдачи зачетов в школе.

О том, что у Юрия Михайловича и N летом уже «родилась душа», родители не знали – и, пожалуй, знать не могли.

…«Общественное служение» мальчика N протекало внешне безмятежно. Он стал «адвокатёнком»: вел на сайте Тропы рубрику о правах детей. В туапсинской квартире постоянно жили, помимо Устинова, N и Вероники, старшие товарищи – верные оруженосцы Олень (Олег. Г.) и Летный (Алексей П.) – оба питомцы из «неблагополучных». Устинов любил представить Летного как своего приемного сына и «того самого Утенка» («Мой Утёнок, дурачок, не узнавши, позабудет то, о чём не скажут люди, то, о чём молчит сверчок», – из популярной устиновской песенки «Где ты, Андерсен?»). Ему было уже под тридцать.

Осенью 2003 г. родителей N известили: они срочно едут в Москву, на съемки фильма про Соловецкие острова. Родители удивились экстренности, но мешать не стали.

Сверчок уже не молчал, а трещал отчаянно.

Душа моя не прекратит кричать

Конечно, никаких съемок не было. Давали совсем другое кино.

По приглашению Устинова в Москву из большого сибирского города приехал новичок – К., ученик музыкальной школы при консерватории. Ему еще не было одиннадцати лет. Устинов (он познакомился с ним на собственном концерте) уговорил его мать отпустить ребенка в Москву «на съемки фильма…». К тому же у них была общая знакомая, работала врачом на «Тропе» – как не довериться...

А мальчику N, по сценарию Устинова, отводилась новая роль: теперь он должен был – личным примером – участвовать в обработке новобранца. N приближался к четырнадцати годам, возрасту ротации.

О том, что с ним творилось в те дни, N написал так:

Вот так бывает со слезами,
Не сохнут слёзы на лице.
Но вы потом поймёте сами,
Что жизнь моя в своём конце.
Не надо лишних огорчений,
Не надо лишнего искать,
Мне не хватает возражений,
Где ж столько времени достать?
Пусть всё кончается где надо,
Всё нужно искренне кончать.
В душе моей живёт торнадо,
Душа моя не прекратит кричать.

Это стихотворение было написано после возвращения из Москвы – до того как Летный привез его, брыкающегося, возбужденного, домой – и спешно убежал. N колотился в дверь, требовал отвезти его «к Юрке». В приложенной к ребенку записке Устинов сухо сообщал, что сын бросается с ножами на людей, с ним происходит что-то нехорошее – разберитесь, родители.

За три дня торнадо вырос в совершенное светопреставление. Мальчик рвался назад, кричал, рыдал, проклинал удерживающих его родителей, часами бился у них в руках, пока не засыпал от усталости. Никто ничего не понимал. Невролог выписал феназепам. Позвонили Устинову.

Просто с яблони упал

…Живой бог вошел в дом с выражением усталого, брезгливого презрения на лице, сел – и стал объяснять родителям, какое они полное и окончательное говно.

N же у вас упал с яблони пять лет назад – это последствия, а вы не лечили… В Москве мы его показывали профессору Леви, светилу… (так родители впервые услышали, что мальчика водили по врачам). Впрочем, из великодушия Устинов готов был забрать болезного у беспомощных родителей-недоумков и отвезти в Волгоград -- там работает большой друг Тропы, психиатр Магнитская, светило…

Отец сказал, что можно и Волгоград, но он поедет туда сам – и попросил Устинова покинуть дом.

N хватал Устинова за рукав – он так ждал! – и рвался уйти вместе с ним. Отец не пускал. Тогда N закрылся в ванной – и вышел с пустой упаковкой феназепама: «Смотри, что ты наделал!». И начал терять сознание.

«Скорая» (Устинов пытался возразить: «зачем, его же положат в психушку…»). Реанимация. Месяц в неврологическом отделении. Мальчик вернулся из больницы спокойным, но все пошло по второму кругу – начал втайне переписываться и созваниваться с Устиновым. И отыскал новую упаковку лекарств. Скорая, реанимация, психиатрический диспансер…

…Суициды устиновских мальчиков случались и прежде. Туапсинский школьник Паша Е. в 2002 году рассказал учительнице о своей «эллинской любви», и та известила родителей. Было заявление в прокуратуру, полная обструкция со стороны друзей (все были с Тропы), тяжелая депрессия – и попытка покончить с собой.

После этого -- возможно, по требованию Устинова – он написал покаянное письмо («…я сказал, что вы меня износиловали, а вы меня не носиловали…») – и был милосердно возвращен в гарем. Это письмо на листке из школьной тетради Устинов потом опубликовал в ЖЖ.

Повторное заявление Паша и его родители подали в 2004 г., – после заявления N.

… Сегодня Пашины стихи можно найти на разных поэтических сайтах, и нет сомнений, что, в отличие от Живого бога, он мог бы стать действительно хорошим поэтом. Но уже не станет. В 2008 г., не дожив до девятнадцати лет, первокурсник Петербургского университета культуры Паша Е. выбросился из окна.

Спасти правозащитника

Это сейчас интернет переполнен архивами – а в 2004 г. узнать про статьи Фохта и Ханхасаевой двенадцатилетней давности было не так уж и просто. Чтобы понять, who is Живой бог, отец N был вынужден обратиться к частному детективу – следователю в отставке. И к февралю открылись бездны. Предстояло понять, как с ними жить.

Тогда же в интернетах и некоторых СМИ стало широко распространяться устиновская петиция «SOS! Тропа в опасности!»

…Уже почти два месяца домашнему аресту и родительскому террору подвергается 13-летний краснодарский правозащитник <полное имя>, активный сотрудник – волонтер Туапсинской детской общественной организации Клуб ЮНЕСКО "Тропа - Солнечная Сторона". <…> после двух лет пребывания вне дома, родители решили резко вернуть ребенка в семью, прекратить его общение с друзьями, с “Тропой”.

<…>

…предпринял попытку самоубийства, настолько грязны и нелепы были никем и ничем не подтвержденные обвинения, которые предъявляли ему родители. Информационная блокада, оскорбления, психологический террор –- маленькая часть того, чему сейчас подвергается ребенок.

Те самые стихи N про торнадо были процитированы Устиновым как пример реакции на родительскую жестокость.

… С предложениями помощи и защиты обращаются Владимир Леви - психолог, психотерапевт, писатель, Александр Суворов -- профессор, педагог, философ, Ирина Маловичко – президент Клуба ЮНЕСКО “Достоинство ребенка”, Ксения Магнитская - руководитель Общества помощи детям им. Выготского, Вадим Карастелев – сотрудник Общественного Комитета по правам человека, и конечно, все дети и взрослые – сотрудники и волонтеры Клуба ЮНЕСКО “Тропа – Солнечная Сторона”.

И заверте… Ребенок в реанимации – а Москва на проводе, комитет такой-то, аппарат имярек. Титулы, должности. Те же самые люди, что много лет бесстрастно взирали на Тропу со всеми ее верхними лагерями, стали трясти благонравнейшее семейство N. Приходила опека: «А живете-то на что? Зарплату-то не платят, а? А почему не по месту прописки?».

Юрий Михайлович подкидывал хвороста: вот новое письмо из домашних застенков – ребенка бьют! Потряхивал ксивами: «Во вторник у нас будет собрание правозащитных организаций – членов Британского Совета*. Мы распространим там информацию о N. Устинов Юрий Михайлович, Удостоверение Британского Совета* N 50/30- 2000 от 24 мая 2000 года, Санкт-Петербург ("Дети группы риска")». Правда, Британский* совет как-то не проникся -- и Устинов объявил голодовку.

Он очень спешил: еще немного – и мальчик заговорит. Требовалось незамедлительно скомпрометировать и семью (садисты), и ребенка («сломали в психухе», травят психотропами), а потом, если удастся, изолировать его в частном медицинском центре в Волгограде.

*Упомянутые организации в настоящее время признаны в РФ нежелательными.

#преступления

Часть 1.

Часть 2.

Окончание следует

Евгения Долгинова ПРОЗРЕНИЕ Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила. Часть 2

apksp — Wed, 04 Mar 2026 14:02:18 GMT

Прозрение

Часть вторая. ЗЕНИТ

Евгения Долгинова

Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила. Часть вторая.

Она меня перепахала

Тропа – его суперпроект, его главное высказывание, сделавшее какое-то количество детей счастливыми, кого-то – особо не впечатлившее, а кому-то, без преувеличения, отравившее будущее.

Возраст Тропы отсчитывают чуть ли не с конца 1960-х, с самого начала педагогической карьеры Юрия Михайловича. Однако по-настоящему Тропа – детская экологическая экспедиция – расцвела в 80-е. Идея была в том, чтобы вывозить «сложных детей» в горы, ставить лагерь в малохоженых местах, предлагать им возможность трудиться как награду («единственным наказанием у нас было отлучение от работы»), среду без иерархии плюс роскошь человеческого общения.

Формальной задачей Тропы были поиск и расчистка «старых черкесских троп» в горах Адыгеи, сверхзадачей – открытие мира, духовное преображение ребенка с тяжелой социальной биографией. Ставили палатки в двух-трех местах, нижний лагерь назывался Базовым, там жили «мамки» – волонтеры, женщины и девушки, занимавшиеся стиркой и всяким бытом, в среднем лагере – основной состав, а Верхний лагерь, как правило, был для особо приближенных. Верхний надо было заслужить.

Прошедшие через Тропу отзываются про нее по-разному. Кто-то недоумевает: это был тупой, никому не нужный труд, жара, бесконечные вши, полуголодный паек, вылизывание одной банки сгущенки по кругу, не было своих ни трусов, ни носков – все брали из кучи, одна короткая поездка к морю за смену, все стучат друг на друга, все фальшиво, сопливые песенки – в чем смысл?

Другие говорят, что Тропа их перепахала, перепрограммировала, у них появились понятия чести, благородства, товарищества, ответственности – и «доверия к чуду». И еще – что это был опыт поэтического проживания реальности («в одном мгновенье видеть вечность и небо в чашечке цветка»).

Третьи – что это была классическая секта с авторитарным харизматическим лидером.

Такая разноголосица – дело обычное, удивляет разве что то обстоятельство, что никто из говорящих не относился к целевому набору – детям из интернатов или маргинальных семейств. Лонгитюд не получается: что стало со «сложными», как Тропа повлияла на их жизнь – мало кто знает. Около половины детей на Тропе были домашними, из хороших интеллигентских семейств – устроить столичного барчука или ботаника «к Устинову на лето» на рубеже 80х-90х стало модным. По-настоящему трудных, девиантных детей (с тяжелыми расстройствами поведения) на Тропе не было или почти не было – Устинов отбирал каждого ребенка очень тщательно.

Технологически Тропа взяла многое из коммунарской методики «коллективной творческой деятельности» – с поправкой на то, что никакого разнообразия она не предлагала, – зато учила искать его во внутреннем ресурсе. Заметки Устинова – литературно обаятельная эссеистика – представления о методике тоже не дают: автор хорош в диалогах и сценках, но его попытки теоретизировать – в чистом виде бредок неофитства. Скорее всего, это была персоналистская педагогика.

В конце 80-х о Тропе рассказала сверхпопулярная ТВ-программа «До шестнадцати и старше». Вышел документальный фильм, стали появляться очерки в центральных СМИ. Один из самых пространных и восторженных текстов – «Лямка солнечного света» принадлежит Ольге Мариничевой, звезде тогдашней педагогической журналистики. Этот текст, с одной стороны, непрямое объяснение в любви Устинову и его благородному делу. С другой – показатель, на каком нуле – если не в минусе – находилось критическое мышление у перестроечных властителей дум.

Юркой я болела больше двадцати лет. Возвращалась к нему от всех своих возлюбленных.

В психушках я не раз встречала примеры такой вот неистовой платонической любви. Но, как правило, девчонки месяца за два или четыре от нее излечивались. Я же почему-то была упряма. И Юра благодушно принимал эту мою бесплодную верность.

Сто раз в депрессиях я принимала решение забыть, оставить его – и каждый раз в подъеме неизменно набирала его номер телефона в Туапсе. Ради того состояния, которое охватывало меня, стоило лишь услышать его голос.

(Ольга Мариничева, «Исповедь нормальной сумасшедшей»)

Посев добра

По внешнему рисунку судьба Устинова отчасти рифмуется с судьбой знаменитого маньяка Анатолия Сливко (Невинномысск). Тоже семьянин, тоже авторитетный педагог, тоже туристическая станция (ЧЕРГИД – «через горы, реки и долины»), походы, мужская работа, принципы, нравственно-патриотическое воспитание. Но Сливко для оргазма надо было придушить ребенка в петле (и семеро из сорока придушенных не выжили) - а Юрию Михайловичу, человеку интеллигентному и высокоразвитому, требовалось совсем другое.

Юрий Михайлович был не вульгарным уличным похотливцем, не слюнявым сластолюбом.

Он был педофилом с концепцией.

Его жертвы всех поколений – от школьников семидесятых до школьников нулевых – излагали эту концепцию примерно одинаково.

Комментируя платоновский сюжет о двух разделенных половинках, Устинов уточнял: некоторые люди были мужского пола, некоторые женского, а третьи – гермафродиты, ошибка природы. Поэтому любовь мужчины и женщины – гермафродитична, ошибочна, противоприродна. Правильную любовь знали эллины, но древние императоры запретили любовь с мальчиками, чтобы рождалось больше воинов. От любви мужчины и женщины рождается тело, от любви мужчины и мальчика – душа. Тебе, Ваня-Петя, что дороже: тело или душа?

…в Системе это называется «раскрытием истинной сущности мальчика» (то есть «на самом деле ребёнок жить без секса с мужчиной не может, но не всегда это сам понимает и ему надо помочь понять»). Тогда Юра объясняет, что любовь -- это прекрасно, но земля переполнена людьми и поэтому Бог создал такую любовь, от которой население не увеличивается.

Из показаний пострадавшего N, 2004 г.

Это было сладкое тайнознание – моя святая тайна, мой вересковый мед – и разрушение его грозило физическим уничтожением лично ему, Устинову. Меня не будет, предупреждал он. Меня уничтожат. Я перестану существовать.

К моменту, требующему уже вазелиновой мази, он подводил ребенка медленно, исподволь, – наверное, сам процесс обработки детского ума доставлял ему отдельное наслаждение. Один из пострадавших называл это «вербовкой». В этой фазе Устинов ничего не просил и не предлагал – он делал ребенка вуайеристом, очевидцем чужого удовольствия (и это воспринималось как высший акт доверия со стороны наставника). От эллинского дискурса - к жгучей современности: это, внушал он, делали все достойные люди, вот, например, Гайдар, или Крапивин у себя в «Каравелле». И такой-то - наш, и такой-то, и тот, и этот. Ребенок сначала должен был обзавестись мечтой о таких отношениях, позавидовать, возжелать – и заслужить счастье избранничества.

…Эффект увеличивается, когда об этом рассказывает не только Устинов, но и сами ребята. Когда новичок видит, что другие ребята спокойно обнимаются и спят вместе без одежды. Он начинает верить, что это действительно нормально.

Когда он поверил, можно переходить к главной части, нужно вызвать у ребёнка влечение к мужчине. Юре это даётся легко, он просто рассказывает о своих былых мальчиках, о том, что во время близкого контакта зарождаются души и всякое такое. Мальчик верит, ведётся, начинает завидовать другим ребятам, видит, что они получают от этого удовольствие

Красивый и доверчивый

Иногда, если за мальчиком должны были приехать, Юрий Михайлович позволял себе быть стремительным:

…И основной аргумент всех защитников, с которыми я общался, что мол, Юрка так быстро бы к себе не подпустил, значит, это ложь. Типа он бы и в квартиру не пустил. Вот зачастую аж звучит, что я должен гордиться тем, что спал с ним, будучи знакомым всего неделю. Что меня коробит до безумия.

(из интервью Игоря Грызлова с пострадавшим К., 2016 г.; в момент описываемых событий К. было 11 лет)

Подбирать новых мальчиков требовалось не абы каких. Далеко не каждый ребенок в глазах Устинова имел половую ценность. Он был переборчив – и это, собственно, породило у многих воспитанников уверенность в том, что «ничего такого» на Тропе и не происходило. Два раза ездил, ничего не видел – чистая правда: не видел же! Устинов спал с кем-то в одной палатке? А мы все спали где попало.

В 1991 году это удивило известного фотографа Александра Тягны-Рядно, поднимавшегося в лагерь вместе с корреспонденткой радио «Маяк». Они отправились туда по просьбе актрисы Маргариты Тереховой (в то время на Тропе находился ее 10-летний сын). «Ничего криминального мы не увидели, – сказал мне Александр Рэмович, — но вот то, что у мальчиков не было спального места – настораживало. Мы спустились, позвонили Маргарите и сказали: знаешь, скорее всего – да. Скорее всего, не просто сплетни». И тогда Рита примчалась и забрала Сашку».

За летний сезон избранными (принадлежащими «шестой расе», как называл это Юрий Михайлович) становились несколько человек – остальным ничего не угрожало. Остальные были не «наши».

«Наш» – не значит «голубой», это совсем друг от друга не зависит, «наш» -- не значит будущий педофил. «Наш» – это красивый (сексуальный для педофила) и доверчивый.

Основные физические признаки: у «наших» мальчиков длинные ноги, длинные пальцы на руках, пухлые губы, тонкие ресницы, ярко выраженные мочки, влажная кожа лица, «наших» мальчиков часто путают с девчонками.

У Устинова были составлены специальные тесты на выявление психологических признаков у ребёнка, "наш" мальчик не хочет взрослеть, иногда ему хочется стать девочкой, ему кажется, что у него есть какие-то девчачьи черты.

(из свидетельства пострадавшего N., 2004 г.)

Мальчики очень дорожили этими отношениями. Проговаривались немногие.

Сделать так, чтобы ребёнок молчал - элементарно, Устинов умеет настраивать детей против окружающих, против родителей, умеет (да и меня научил), объяснить мальчику, что другие не поймут "благородности наших отношений" и т.д.

(из свидетельства пострадавшего N., 2004 г.)

К четырнадцати годам мальчики состаривались, становились непригодными к эксплуатации – и Устинов предлагал им другую паутину:

…Нам рекомендовалось вступать в гомосексуальные контакты* и друг с другом. Нам объяснялось, что в этом смысл нашей жизни. Ю. М. учил нас отыскивать мальчиков «нашего устройства», «людей будущего». Когда появлялся новичок, мы участвовали в его «обработке». Неподдающихся кормили снотворным, и Ю.М. вступал с ними в контакт, пока они спали. Он это называл «посев», утверждая, что во сне «сеет в душе спящего наши ростки», и потом человек придет к нему сам. На тот случай, если бы спящий проснулся и понял, что с ним делают, всегда рядом находился кто-нибудь из нас, причем тот, кому еще не было 14 лет, потому что ответственность за развратные действия, объяснил нам Ю.М., начинается с этого возраста.

(Из заявления Х. в прокуратуру, 10 января 1992 г. Цит. по книге: О. В. Лишин «Педагогическая психология воспитания», М., Academia, 2003).

И, конечно, все посвященные проходили курс молодого арестанта – учились разговаривать со следователями и журналистами, отбивать подозрения.

Многим из них это искусство пригодилось.

Увидела совсем другое

Художник Тамара Лаврентьева была знакома с Устиновым с середины 1980-х – через мужа, тоже участника бардовского движения. Она доставала для Юрия Михайловича лекарства – феназепам, вазелиновое масло и муравьиную кислоту.

– На улицах было множество детей, нюхавших клей, попрошаек, – вспоминает Тамара. – Но в головах у людей были не дети, а Бердяев, Розанов, Шестов, Флоренский, возвращение православия, восстановление церквей… И вдруг – человек, который реально что-то делает! Для меня он был вроде Януша Корчака номер два. О судах и о педофилии я ничего не слышала. Говорили, что он лежал в психушке за политику. И что за ним следит КГБ, потому что он поет детям Галича.

Тамара познакомила Юрия Михайловича с влиятельными людьми из Детского фонда СССР, которые помогли Тропе получить деньги для выезда сотни социально неблагополучных детей. Сумма была весомой.

Какие-то вещи, конечно, казались ей странными – «но не странен кто ж?». Устинов с детьми как-то ночевал у нее – спали вшестером на одной кровати, хотя в доме было пять комнат. Но в остальном все было красиво. Он импровизировал на пианино, дети висели на нем гроздьями, обнимали – кто кинет камень? Святое дело – приласкать сироту.

– До сих пор не могу простить себе, – говорит Тамара, – что доставала ему медикаменты и деньги. И что не сразу рассказала всем о том, что увидела на Тропе.

Летом 1991 года она поехала на Тропу с мужем и тремя детьми – 11-летней дочерью, ее подругой и племянником приятеля. Тамара хотела посмотреть на условия – дочка часто болела ангинами.

– Но увидела я совсем другое, причем дважды: руки Устинова на детских гениталиях.

(Подробности опускаем: тут всякий монитор покраснеет).

При первом эпизоде Тамара, как и многие до нее, уверила себя, что это игра ее больного воображения, – но второй раз этот прием не сработал.

Дочь и ее подружка категорически отказались уезжать по непонятному маминому порыву: столько мальчиков! так интересно! – домашним москвичкам открывался воистину блистающий мир. Объяснить им, что происходит, было невозможно. Тамара с мужем покинули Тропу через несколько дней; затевать что-то, пока дети были в лагере, они не могли.

По возвращении ей позвонила актриса Маргарита Терехова. Спросила с тревогой: ну как там? – в лагере оставался ее десятилетний сын. И Тамара смогла сказать только: «Там – сыро…»

Маргарита Борисовна уже побывала на Тропе и вернулась с впечатлениями сложными: ее потрясло, как нескольких совсем маленьких мальчиков Устинов отправил в горы с ночевкой. Без взрослых, разумеется. Утром она поднялась к ним. Дети не смогли поставить палатку, замерзли, провели ночь в дрожи и страхе, слушали крики зверей – и кинулись к ней как к последней в жизни надежде, умоляя не уходить. (Такие практики были у иных новаторов почти в порядке вещей. Жутковато читать, например, веселый мемуар друга Устинова, тоже знаменитого барда и педагога-отрядника Владимира Ланцберга о том, как он и ВСЕ взрослые покинули свой лагерь на несколько дней, и дети прекраснейше без них управились. Сегодня это – верная уголовка, тогда был – остроумный педагогический ход.)

И дочка Тамары с подругой (довольные и счастливые), и сын Маргариты Тереховой успели вернуться за неделю до катастрофы.

Без крови не обойдется

Конечно, гибель шестерых детей в грузовике (КАМАЗ, переделанный под фургон, был передан Тропе тоже Детским фондом), можно было бы счесть трагической случайностью. Это был так называемый премиальный поход – часть детей осталась на Тропе после основной смены. Ехали (будто бы) в Москву на защиту Белого дома, по дороге узнали, что все кончилось, были страшно расстроены. Шофер остановился поправить тент, в кабине оставался Устинов и трое детей. Двенадцатилетний одессит повернул ключ зажигания, машина доехала до моста и упала с 12-метровой высоты.

– На Тропе всем распоряжался Устинов. Водитель, который его не послушался бы хоть раз, не работал бы на Тропе. Молодой водитель перевозил детей без всяких правил безопасности, – говорит Тамара Лаврентьева. – Кузов не был предназначен для перевозки людей – там не было закрепленных сидений, дети сидели на полу. Там же стояли бочки с соляркой, лежали шины для КАМАЗа. Большинство травм дети получили из-за этого.

Многие были тяжело ранены, включая самого Устинова. Мальчик, приехавший по рекомендации Тамары, получил серьезный перелом позвоночника – и полгода еще тяжело и сложно восстанавливался в больницах.

И тридцать четыре года спустя Тамара повторяет, что она очень виновата перед тем мальчиком и его матерью. В случайность автокатастрофы она сразу не поверила – потому что хорошо запомнила, как ехала с Устиновым в той машине, как тот привычно обнимал ребенка у себя на коленях, как туманились его глаза, и она говорила себе: он просто обнимает ребенка... Где были руки Устинова, когда повернулся тот ключ, нам уже никто не расскажет.

В московской квартире Тамары собирали помощь для раненых и родителей погибших. Несли деньги, лекарства, перевязочный материал. Муж, забрав грузы, уехал помогать с похоронами.

Наказания за шесть смертей не понес никто. К светоносному Юрию Михайловичу, ответственному за жизнь и безопасность вверенных ему детей, судебных претензий и вовсе не было, – а молоденького шофера приговорили к трем годам условно и тут же амнистировали. Спустя четверть века в своем de profundis – заметках из колонии – Устинов объяснял, что дети погибли не просто так – они и ехали на гибель:

Но в августе 91го, когда мы упали, Тропа спешила к Белому дому, на его защиту, в Москву, да что говорить - эта защита уже происходила внутри нас, и для каждого было главным - как можно меньше жертв. Каждый был готов погибнуть, выручая другого.

Мне виделось, что без крови не обойдется. Где прольется она - было неведомо.

Ю. Устинов. Незаметки. 2016.

Потом началось. После того как Тамара сказала по телефону устиновскому помощнику: «Устинов – педофил, и ты это знаешь», перед ее подъездом установили дежурство. Сперва был человек с фотоаппаратом, которого она прежде видела в «Перекрестке» Виктора Луферова, потом пара загорелых, немосковского вида парней. Когда кто-то из семьи выходил, парни вставали с корточек и выразительно смотрели в упор. Звонили неизвестные дети, гоготали, обзывали странными словами; почему-то запомнилось «двужопое чудовище».

А Маргариту Борисовну Терехову после ее выступления по ТВ с рассказом о замерзших детях подстерегли у подъезда две девицы, вошли в ней в лифт, отчаянно плевались и проклинали.

Устинов потом напишет фантазию о том, как сексуально голодная суперстар Терехова безответно домогалась его, а покровитель Тропы, всемогущий Ролан Быков, разозлившись на клевету про Устинова, навеки перекрыл Маргарите Борисовне кислород в кино: «Больше она не снималась. Ушла торпеда!» – откэнселил, как теперь говорят. Такие у Юрия Михайловича были мечтания.

*Действующее законодательство вынуждает нас напомнить вам, что «международное движение ЛГБТ» признано экстремистским и запрещено на территории Российской Федерации

Продолжение следует.

См. также часть первую.

#преступления

Евгения Долгинова ПРОЗРЕНИЕ Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила. Часть 1

apksp — Wed, 04 Mar 2026 14:00:58 GMT

ПРОЗРЕНИЕ (публикация в РЖ)

Необыкновенная жизнь и приключения Юрия Устинова, педагога, барда и педофила

Часть первая. ВОСХОД

Попоем прекрасных песен

Анонс концерта в книжном клубе-магазине «Гиперион» (1 февраля 2025 г.):

Юрий Михайлович Устинов – вдохновитель, заноза, учитель, изгой, гений, загадка.

Гениальный педагог, разработавший уникальную систему реабилитации детей со сложными судьбами, систему масштабирования личности. Спасатель будущих спасателей.

Вдохновитель множества последователей, занимающихся «чужими» «сложными» детьми.

Очень неудобный человек для тех, кто категорически не желал понять, что «севши на муравейник, царём муравьёв не станешь».

А ещё тонко чувствующий гармонию слова и звука музыкант, автор прекрасных песен, которые звучат по всему миру у костров и в домах.

Только б горечь не пролить
В мир, который послезавтра
В час волшебного азарта
Вдруг научится любить.

Приходите в субботу вечером, 1 февраля, попоём прекрасных песен, поделимся эмоциями и воспоминаниями.

Выдающийся педагог-новатор, известный бард Юрий Михайлович Устинов умер в августе 2023 года на 78-м году жизни в больнице подмосковного города Королев.

О нем тоскуют, его помнят, его песни звучат в центре Москвы. Все вечера проходят в атмосфере теплоты, нежной сердечности и светлой грусти.

Попеть прекрасных песен собирались и на днях, в том же «Гиперионе» — 1 февраля гению исполнилось 80. И афиша была красивая, и слова в анонсе – самые духоподъемные. Собирались поговорить о педагогике Юрия Устинова, которая «быстро залечивает душевные раны, вызванные жестоким обращением, насилием по отношению к ребенку».

Но оценить многосложную изысканность этой формулировки смогли не все. Пролилась-таки горечь в любящий мир: некоторые граждане начали задавать неприятные вопросы в соцсетях, после чего организаторы разослали извещения об отмене концерта (иные обожатели гневно прокляли вопрошающих и заклеймили их «доносчиками»). Эта отмена -- событие удивительное: до сих пор барда чествовали без малейших сомнений, и знание о том, кем был Юрий Михайлович, никогда не смущало ни организаторов, ни зрителей.

Гении, изгои и загадки

Смотрю в Ютубе записи этих чудесных концертов (прежде они проходили в библиотеке им. Макса Волошина в Хамовниках), думаю: какие, однако, светлые перспективы.

Почему бы теперь не устроить, к примеру, вечер памяти Бориса Михайловича Давидовича (умер в 2020 г.) – выдающегося учителя математики, в 2016 г. вынужденного прервать работу в 57-й московской школе из-за обвинений в растлении учеников и сбежать в Израиль? Тоже ведь – гений, изгой, загадка… Или вечер в поддержку его здравствующего коллеги – талантливого историка Бориса Марковича Меерсона, стремительно релоцировавшегося тогда же, туда же и – по той же нужде?

Как взвилась бы, как матерно заголосила бы Москва, посмей кто-то хоть заикнуться... А ведь рядом с Устиновым оба преподавателя из 57-й школы – сущие щенки, простецы, дилетанты без фантазии. Нет, вы сначала сделайте столько, сколько Юрий Михайлович!

Чтобы заслужить мемориальный трепет современников, Юрию Михайловичу потребовалось:

– за полвека педагогической деятельности надругаться над десятками мальчиков в возрасте от 8 до 13,

– обрести репутацию политзаключенного, диссидента от педагогики и жертвы карательной психиатрии,

– инициировать и тонко направлять общественную травлю истцов – семей жертв и им сочувствующих,

– одиннадцать лет находиться в федеральном розыске,

– приторговывать детской порнографией (фото, видео) собственного производства,

– победоносно избежать обвинения по ст.132 УК РФ (насильственные действия в отношении несовершеннолетних), хотя последней из его известных жертв было всего 11 лет,

– и лишь на закате жизни отсидеть за все про все четыре года в мягкой колонии-поселении.

Тогда – да: почет и уважуха, группы поддержки, неутомимые сборы денег; благодарная светлая память.

Пенитенциарный дебют Устинова должен был состояться в 26 лет – но случился только в семьдесят. Другим мальчиколюбам и одного-единственного обвинения было достаточно для социальной/профессиональной погибели – но Юрию Михайловичу каждый скандал, каждый пожар способствовал много к украшенью. Чем больше пострадавших появлялось в его послужном списке – тем истеричнее звучало коллективное «Не верю!», тем большей заботой и любовью окружали его сподвижники. Там, где другие получали срока, он получал гранты.

Обожание достигло апогея весной 2004 года, когда Юрий Михайлович пытался при помощи опеки и правозащитников отобрать у родителей – интеллигентной, любящей семьи из Краснодара – ребенка, над которым уже произвел определенные действия и которого уже довел до попытки суицида.

Определенно, Устинов был – и остается сейчас, после ухода – самым защищаемым и общественно одобряемым педофилом Советского Союза и Российской Федерации.

Придем и сразу упадем

Жизненный путь Ю. М. Устинова – один из лучших плутовских романов прошлого века.

Он родился в 1946 г., вырос в Москве и в 11 лет потерял мать, долго страдавшую от легочной болезни; воспитывали его бабушка, дед и бездетная тетка Вероника. Отец никогда не жил с ним; был он, по утверждению Юрия Михайловича, целым замминистра путей сообщения, а в юности, в 1930-е – альпинистом, покорявшим пятитысячники вместе с легендарными братьями Абалаковыми; заходил в гости, однажды подарил книгу «Васек Трубачев и его товарищи». Жили в коммуналке, но, в общем, неплохо: перезвоны Елоховского в окно, рассказы дворянской бабушки о британско-грузинских корнях (он утверждал, что ее фамилия Редкина есть русифицированная фамилия Red King), пианино, книги, театр и цирк, музыкальная школа, поездки на море.

На детских фотографиях – красивый смуглый мальчик с огромными светлыми глазами и ресницами-опахалами. Итальянская поволока, умный взгляд, щегольская твидовая курточка.

После школы он нигде не учился и в армии не служил – в пятнадцать лет (как обнаружила еще в начале 1990-х журналист О. Питиримова) Юра встал на учет с диагнозом «шизофрения». Было ли это пристрелкой к призыву в армию – неизвестно (в 60-е больше ставили на студенческий билет, чем на взятку районному психиатру). Диагноз никак не помешал красивому и гуманитарно одаренному юноше работать сначала в родной школе пионервожатым с зарплатой 48 рублей, а потом и в системе внешкольного воспитания – инструктором, методистом по туризму и командиром СТО (спортивно-туристического отряда) в Доме пионеров Гагаринского района.

К 1972 году Юра был женат на однокласснице, жил в ее квартире на 16-й Парковой и растил горячо любимого сына. Душой и сердцем он принадлежал трем захватывающим, красивым стихиям: неформальной педагогике, детскому туризму и авторской песне.

Нас ждет небритая гора

И неба красного лоскут.

Нас ждут соленые ветра

И чайки тоже ждут.

А мы придем, а мы придем

Придем и сразу упадем.

И будем долго, долго пить

Сырой, холодный кремнезем, -

– первые стихи Юрия Михайловича датированы 1959 годом. Поэзия, в общем-то, довольно незатейливая, таковой и осталась, но у самодеятельной песни (авторской ее начали называть с 1968, с подачи Аллы Гербер) – свои критерии.

Юрий Михайлович становился популярным – и как бард, и как воспитатель. Сложился круг друзей и поклонников. Были соратники – педагоги-энтузиасты, молодые пост-оттепельные интеллектуалы, подорвавшие монополию «забюрокраченной пионерии и зарегулированного комсомола» (по выражению Симона Соловейчика), адепты знаменитой коммунарской методики (совсем недавно, в 1967 году, подвергшейся некоторому цэковскому погрому в лагере «Орленок»).

Слова «харизма» тогда было не в обиходе, но обаяние Устинова все признавали сокрушительным. И это было не пошлое обаяние красавчика с бархатным взором, но скорее магнетическое воздействие личности такого высокого духовного сосредоточения, что рядом с ним непроизвольно втягивались животы, выпрямлялись спины и слетали похабные усмешечки с лиц околоточной шпаны. Такой эффект иногда производят священники, отшельники, фанатики – и прочие люди, близкие к святости.

И вот при таких-то кредитах – «упало каменное слово».

1973, подмосковный поход. Ночевки в двойном спальном мешке («альп-система», называл это Юрий Михайлович). Спать голышом – это гигиенично. Поглаживания для согрева. Все ласково, нежно, медленно, в полудреме, на грани между сном и явью. Вазелин. Шепот в финале: «никому не рассказывай, иначе меня уничтожат». Что это было? – иные дети начала семидесятых, школьники младшего и среднего звена, еще и не знали таких слов.

А потом и завхоз Дома пионеров, спустившись в подвал, где проходили занятия Устинова по «воспитанию воли», увидела то, что видеть ей не следовало. Застала, так сказать, с поличным.

Началось следствие. Ближний круг не мог поверить. Возмущенные грязным наветом, коллеги и воспитанники стекались в дом педагогов Олега и Ады Лишиных – друзей Юры. Искали адвоката, собирали деньги, перебирали версии. («Кто организовал вставание?» – контора, комсомол, облоно, сталинисты, сикофанты?) И хотя Юрий Михайлович никакой антисоветчины себе не дозволял, все были уверены: мотив преследования – политический. А какой еще?

Я тоже такой

– И вдруг один мальчик, его бывший воспитанник, у нас на кухне говорит: ребят, да вы просто не в курсе – я тоже такой, – рассказывает мне педагог Татьяна Сергеева, дочь Лишиных (она в ту пору была школьницей).

И он рассказал: что, как, почему… Примечательно, что это был мальчик, приехавший для поддержки, – он не собирался ничего заявлять.

А потом и опытный адвокат, изучив материалы, встретившись со следователями, подсудимым и его женой, потрясенно сказал: «Это страшно. И если он заговорит — я ничем не смогу помочь»…

Тогда всем друзьям его больше жизни хотелось, чтобы мальчик оказался клеветником, а адвокат – паникером-перестраховщиком, чтобы да – КГБ и прочие темные силы, заговор сановных мерзавцев, завистливой мрази, чертей в ступе, – годилась самая экзотическая криптоверсия, лишь бы это не было правдой.

Единственной линией адвокатской защиты стала шизофрения. И как-то легко все прокатило. Сырой холодный кремнезем оказался сухим и теплым пухом. На суде Юрий Михайлович согласился с обвинением, объяснив содеянное временной потерей сознания. Суд вынес определение: инкриминируемые действия подтвердились, но подсудимый невменяем – от наказания освободить, направить на лечение.

Юрий Михайлович провел в «Добрынихе» (психбольница общего типа, а вовсе не спец-, как он потом рассказывал) десять месяцев. За это время, к изумлению суда, трижды поступали ходатайства от больницы о досрочном прекращении лечения: пациент здоров, осознал, готов к созидательной работе! Откуда такая нежность? «Один из наших общих знакомых получил от врача-женщины письмо, где она крайне сочувственно рассуждала о “горькой судьбе непризнанного таланта” и напоминала о “святом долге” друзей помочь ему в трудную минуту. Получили письмо из психбольницы и мы с женой — от самого Юрия Михайловича. Он писал, что не виноват в том, что его любовь “уходит в иные сферы”», – вспоминал Олег Всеволодович Лишин в 1992 г.

Бывшие друзья надеялись, что Устинов больше никому не принесет вреда – по крайней мере, на рабочем месте. Но после больницы Юрий Михайлович лишь слегка сместился на север – в Мытищинский дом пионеров. Запрет шизофренику на работу с детьми? Нет, не слышали. Советская власть, порой безжалостная к самой невинной инаковости, вплоть до своей кончины необъяснимо благоволила Устинову, а молодая российская – поспешила подхватить эту эстафету гуманизма.

Тихо и интимно

Валентина Алексеева, старшая вожатая подмосковного пионерлагеря, познакомилась с Юрием Михайловичем в 1977 г. на учебном сборе в Купавне – и была, как и все, в совершенном очаровании. «Он выразил себя как бард, поэт, музыкант, педагог, и все чувствовали от него особое психологическое поле», - вспоминала она в 1991-м. Он провел в ее лагере «великолепные турпоходы». «Правда, меня тогда озадачили сшитые вместе ватные одеяла, ребята забирались в них вдвоем. Объяснялось, что так теплее», – «альп-система» продолжала работать – как и все остальное.

Вскоре его позвали работать в ОблДЭТС (областную детскую экспериментально-туристическую станцию) на «Войковской» – он готовил детей к большому походу на Северный Кавказ. В это же время росла и его бардовская слава.

…Середина семидесятых. Огромный, под завязку заполненный зал одного из киевских домов культуры. На сцену вышел чернобородый молодой человек, высокий и худой. Он бережно держал гитару и трогал её струны так, будто о чём-то договаривался с ними, тихо и интимно, прежде чем заговорить вслух. От всего облика его исходило особое обаяние интеллигентности и мягкости. <...> спел еще две песни. Неизъяснимая духовная сила их покорила зал…

(Надежда Крупп. Из книги «Тропа ведет вверх», 2005 г.)

Жена от него к тому времени ушла и забрала сына: человек неизъяснимой духовной силы еще хотел делиться впечатлениями, требовал душевного отклика.

– Он рассказывал ей все в подробностях, – говорит Татьяна Сергеева, хорошо знакомая с бывшей супругой Устинова. – Она закрывалась, рыдала, умоляла замолчать…

(Сам Устинов писал об этом так: «Взяли они «шефство» и над моей женой. Долго она сопротивлялась, не верила им, пока известный психолог, из круга Лишиных, не пообещал ей торжественно, что с моим сыном будет ровно то же самое, что сейчас происходит со мной – сума, тюрьма и т. д. Жена понимала, что дело в идеологии, в «общественной деятельности», но страх взял своё, и мы расстались, уже через год после того, как я вышел из психушки»).

Как говорил Фома Пухов, «естество своё берет» — и в 1979 г. наметилось новое, второе дело, очень похожее на первое. Тот же антураж, те же статьи. И когда Алексееву (как председателя родительского комитета школы, где учились пострадавшие) пригласили к следователю, с ней произошло то, что потом происходило со множеством свидетелей: изучив показания пострадавших и результаты экспертизы, она отказалась верить глазам своим. Это был такой, на языке нашей психоложеской современности, автогазлайтинг.

Подобное усилие многие над собой проделывали – и тогда, и потом. (Журналист Татьяна Хейн, в ту пору – двадцатилетняя, писала в 2004-м в ЖЖ: «Я видела копии медицинской экспертизы 6 мальчиков в 79-м году. Там было написано о специфических изменениях прямой кишки. Тогда даже это не произвело впечатления»).

Правда, не верить уже было чуть легче: после экспертизы часть родителей забрала свои заявления. Мытищи тогда были пригородом с полупоселковым укладом, с понятными представлениями о мужской репутации, а следователи уныло внушали родителям, что, может статься, ничего и не докажут: дело кончится, а позор останется.

Но доказали. Приговор тот же: совершал, от наказания освободить, направить на принудительное лечение.

А здесь мы зажмуримся

В «Добрынихе» встретили как родного, особенно были рады женщины. Режим: свободные посещения, неограниченная переписка. Ему даже разрешили устроить фотолабораторию – обрабатывать снимки из походов. И самое поразительное: «…лечение его было приостановлено по настоятельной просьбе родителей – мы все были уверены, что прокуратура СССР по нашей жалобе отменит приговор» (В. Ф. Алексеева). Картина, конечно, фантасмагорическая, аналогий нет.

Валентина Федоровна тоже навещала Устинова и исправно писала жалобы на суд неправедный (копии сохранились). В то время у нее дома жил товарищ ее сына, тоже участник устиновских походов. Сердце рвалось от жалости: отца нет, мать инвалид, — и Алексеева начала оформлять опеку, забрала его из интерната в Клинском районе и устроила в школу в Мытищах. Как и другие дети, он преспокойно навещал Юрия Михайловича в психиатрической лечебнице.

Однажды он принес тетрадь, Алексеева механически ее полистала – и мир перевернулся.

Некоторые записи были зашифрованы, зато рисунки с подписями оказались совершенно недвусмысленными. Она сперва решила, что это что-то вроде Камасутры, но нет: это была инструкция персонально для мальчика. В незашифрованных записях Устинов обращался к нему «Сынок» и признавался, что видит его во сне. Почерк Устинова она хорошо знала: много раз перепечатывала его стихи.

Устинов при встрече ничего объяснять не стал, ответил надменно: «Мне на ваш вопрос отвечать оскорбительно». А Сынок через несколько дней пришел домой со взрослым мужиком, заявил, что жить с ней не будет – и спешно собрал вещички. И больше она не видела ни того, ни другого. А тетрадь мальчик в спешке оставил, и она прочитала свежую запись: «Юра, В. Ф. нашла тетрадь и спросила меня, что это такое, я ничего не ответил. Что делать?»

Таких внезапно, в одночасье прозревших было немало.

…В 91 году я разговаривала с бывшими учениками Устинова и они рассказывали и о Устиновской теории по-настоящему правильной любви, которая бывает только между мужчиной и мальчиком, и про методы совращения им детей.
На тот момент я уже была не юной восторженной идиоткой, а вполне взрослым человеком, коррекционным педагогом и имела опыт общения с детьми, перенесшими подобные травмы. Вся картина оказалась очень логичной, как с точки зрения опыта моей работы, так и с точки зрения личных наблюдений за жизнью Устинова и его детей.
Если в 79, для того, чтобы считать Устинова жертвой, приходилось отмахиваться от большинства наблюдаемых фактов, то для перехода на другую позицию пришлось просто открыть глаза и не отмахиваться от своих же наблюдений

(комментарий Татьяны Хейн в Живом Журнале, 2004).

Но очень многие предпочли так и не открыть глаза. Десятилетиями жмурились, давили пальцами на веки – лишь бы не открывать.

Валентина Федоровна показала тетрадь некоторым родителям из устиновского фан-клуба, и поток жалоб несколько поредел. А она так и осталась наедине со своим знанием, не очень-то нужным ни педагогам, ни бардам, ни милиции.

И в следующем десятилетии она видела Юрия Михайловича только в телевизоре и в газетах. В перестройку Юрий Михайлович резко пошел на взлет, стал медийной личностью – это было его время. Его зенит.

(Продолжение следует)

#преступления

В гостях у Юлия Кима

apksp — Sun, 23 Feb 2020 15:07:28 GMT

23.02.2020. В гостях у Юлия Кима.

Юлий Ким рассказывает о праздниках, детстве, войне, литературе, песнях, кино. Прозвучало самое первое и, на сегодня, самое новое стихотворение.

Имена, которые звучат в рассказе: Константин Бабицкий, Светлана Багдасарова, Игорь Бяльский, Юрий Визбор, Теодор Вульфович, Илья Глазунов, Наталья Горбаневская , Денис Давыдов, Вероника Долина, Венедикт Ерофеев, Игорь Иртеньев, Вадим Жук, Елена Казанцева, Лев Кассиль, Марат Ким, Юрий Коваль, Владимир Красновский, Владимир Лапин, Владимир Маяковский, Давид Самойлов, Владимир Лемпорт, Александр Пушкин, Борис Слуцкий, Дмитрий Сухарев, Вадим Сидур, Николай Силис, Михаил Юзовский, Петр Фоменко, Ольга Чикина, Михаил Щербаков, Леонид Эйдлин, Ада Якушева.

Олегу Ковриге 60

apksp — Sun, 30 Dec 2018 19:37:45 GMT

Олегу Ковриге 60. С чем я его поздравляю Дружим мы давно. Это, конечно, человек легенда. Он сохранил-издал, наверное, весь рок и не только. А ещё он и актёр и писатель замечательный. С последнего его проекта "Весёлый разговор" (песни Александра Галича) я хочу выложить песенку "После вечеринки", исполняет замечательная Оля Чикина. https://yadi.sk/d/hGmjeEoFq8LaQQ

Андрей Анпилов и Ирина Алексеева об Елене Казанцевой

apksp — Sat, 14 Apr 2018 12:11:46 GMT

Ещё лет восемь назад Казанцева звонила раз в месяц и читала короткие стихи. Каламбурного характера. Потом это прекратилось, Лена замуж вышла.

Мне не известно, пишет ли она вообще теперь песни и стихи. Я уверен, что до меня бы дошли слухи, а скорее сами вещи, если бы она писала.

И вот что видно из сегодняшнего дня. На песнях Казанцевой нет отпечатка десятилетий (мол, это вещи середины 80-х, это времени перестройки, а это уже при Лукашенко и так далее). На них есть отпечаток больших эпох. Советской песни, русского романса, блатной песни. «Айседора Дункан» могла быть написана и в 1930-м, а может быть написана и в 2050-м далеком году. Если перебрать все стихи и песни Лены – то во всех есть это свойство – накрывать собой очень долгий временной пласт.

В сущности, лучшие песни Лены вписались в неширокий круг русских песен, которые были словно всегда. Землянка, По Смоленской дороге, Тишина за Рогожской заставою… и где-то не очень далеко Поёт Лолита Торрес, Вечер городской, Я скучаю на диване…

28.1.18, А.Анпилов

ЕЛЕНА КАЗАНЦЕВА

Вчера позвонил Игорь Грызлов и посетовал:

-- Что-то давненько в Москве мы Лену Казанцеву не слышали… Ты то её помнишь?

Я, не успев обидеться на такое предположение, сразу пробормотала в трубку:

-- «На извозчике едет Алёшенька, у него голубые глаза»….

Разве можно подумать, что я не помню Елену Казанцеву??? Её песни…

И меня, конечно, увлекло в воспоминания… Сразу вспомнилось как, когда и от кого я впервые о ней услышала…

В 2000 году я приехала к Любови Захарченко домой, чтобы записать интервью для журнала «Юность». А с Любой я познакомилась летом того года на Грушинском фестивале, где побывала тогда впервые. Песни Любины и раньше знала, конечно, «Чёрная смородина» часто по радио звучала, была уже любимой песней, и меня её автор очень-очень интересовал. Но автор (Любовь Захарченко) оказался каким-то неправильным собеседником. Люба принялась мне рассказывать о других бардах:

-- Ну что там обо мне! Вот бы вам познакомиться с Еленой Казанцевой! Она живёт в Минске, у неё чудные стихи, это настоящий поэт…

Вот такое начало интервью… Как же не запомнить на всю жизнь?

Позже, через несколько лет, в 2007-м, когда я познакомилась с Евгением Александрович Евтушенко и он привёз в мою Запрудню свои книги в автографами ( подарок!) , в антологии «Строфы века» , составленной им, я обнаружила Еленино стихотворение и нашла слова Евтушенко о Казанцевой: «На редкость изящное дарование».

Помню, как я обрадовалась! Ведь Елена тогда уже была мне знакома! И я уже слушала её выступление на Гитаре – на главной сцене Грушинского фестиваля в 2001 году. Елена пела свою чудную песню: «Солнце взойдёт, я увижу дорогу…» Она пела, а я, сидя вместе со всеми на Горе, обливалась слезами, ну, проще -- урёвывалась, от какого-то несказанного горького счастья…

А в 2003 написала о ней в книге «Грушинский фестиваль эссе. Вот, можете прочитать, если у вас нет этой книги… И будем с вами вместе ждать новых встреч с Еленой Казанцевой.

ГОРЕЧЬ НАИВНОГО ЭПАТАЖА

Боже мой – распускаются веники!

Что-то нынче весна преждевременна…

Я сварила на ужин вареники

И призналась тебе, что беременна.

Елена Казанцева

Лирическая героиня песен Елены Казанцевой – тихоня. Она негромко и доверительно делится с аудиторией своими женскими горестями, как будто проглотив очередной раз слезы, рассказывает о своих «незадачах» близкой подруге. Рассказывает, с легкой усмешкой над собой:

Только летчики одни

Дарят мне свои огни.

Пролетят, взмахнут крылом

И растают за углом

И опять на море тишь…

Так вот, сдуру, и взлетишь

А ведь ей, возможно, впору по жизненной ситуации вспомнить Николая Гумилева: И дал Люцифер мне шестого коня – отчаянье было названье ему…».

Но женская сущность “лирической героини” такова, что если “шестой конь” ворвется на ее луга, она ласково потреплет его гриву да еще проводит к водопою.

Ее отчаянье так тщательно спрятано – за легкой улыбкой, за прощением, за надеждой на свои собственные силы, что «лирической героине» не до него:

Остывают вареники синие–

Я их выброшу к чертовой бабушке.

Я красивая, гордая, сильная –

Я на завтрак сготовлю оладушки.

Лишь иногда прорвется горечь: «Горе свое, – оттого и болит...». Но она поскорее укрывает ее за наивно-беззащитный эпатаж:

Если б я была свободна,

Если б я была горда,

Я могла б кого угодно

Осчастливить навсегда.

Но поскольку несвободна

И поскольку не горда.

Я могу кого угодно,

Где угодно и когда.

В 2001 году Грушинская Гора приняла Елену Казанцеву с одного простенького четверостишья – усмешки, а потом, притихшая, слушала ее песни. Такой нежный и легкий голос только так и слушать. Он будто создан для того чтобы петь, стоя на Гитаре под ночным небом :

Солнце взойдет – я увижу дорогу,–

Только б не знать, что она в никуда,

Только б любить одинокого Бога,

Только бы петь, как живая вода.

Ирина Алексеева

И снова о песне « Я люблю»

apksp — Sat, 24 Feb 2018 16:17:35 GMT

Рассказывает Юра Кукин.

Есть такая песня, называется она «Я люблю». Я участвовал в её втором рождении. Это песня Бориса Полоскина.

Как Боря утверждает самоуверенно, он перевёл её с французского. Полоскин французский как я японский знает и, как мне известно, перевёл со словарём из много куплетной песни только две фразы - «Я люблю» и «Проходит жизнь». Всё остальное он перевёл по интонациям, звучащим в голосе певца, и перевёл, по-моему, удачно. Фамилию автора ему перевести не удалось, поэтому я до сих пор не знаю, кто он.

Боря её упорно пел примерно год без всякого успеха, потому что делал это неправильно.

Однажды мы выступали втроём - Клячкин, Полоскин и я - в Академии художеств имени Репина. Он там много песен пел, в том числе и эту - «Я люблю». И, как всегда, без успеха. Там-то, стоя за кулисами, мы с Женей Клячкиным и объяснили ему, как надо петь. Мы повернули сюжет на 180 градусов, не меняя ни одного слова. Боря пришёл в восторг и орал эту песню всю ночь, гуляя по Ленинграду, пока не попал в милицию. Через три дня её пела вся страна.

Сюжет мы придумали такой (песня же французская): от мужа уходит жена на свидание с молодым человеком, муж об этом знает и не хочет, естественно, этого допустить, поэтому говорит ей что-то, пытается донести до неё - это мечта, которая мелькнёт как белый парус ... пустота зажата в твоём кулаке ... он красив, умён, а я люблю ... нас с тобой связывает больше, чем тебя с ним, - нас связывают долги, дети ... он молод - это пройдёт, а я тебя люблю ... Жена в это время его не слушает, стучит пальцами по браслету и про себя говорит: «Не люблю, не люблю, не люблю», чтоб не слышать, что говорит муж, потому что он говорит убедительно, и, услышав , она может не пойти, а там ждут ... и она уходит. Он выскакивает на лестницу, кричит: «Не уходи!» - но там уже никого нет.

Полоскин же пел эту песню от имени женщины, это она у него поёт, и поэтому, как Боря ни старался, женщины из него не получилось. А мы предложили: «Зачем ты так? Ты пой, как будто это муж поёт». И всё встало на свои места. Там стало можно орать, кричать, сердиться.

Я эту песню слышал в исполнении квартета Сергея Никитина.

С этой песней они заняли первое место на передаче «Алло, мы ищем таланты». Мне очень нравится, как поёт Серёжа Никитин, - лучше него в стране пока что никто не поёт. Но в данном случае мне не нравится сама идея - петь квартетом «я люблю». Это сомнительно, во-первых; во-вторых, это мне напоминает такую штуку, когда хор Советской армии коллективом в сто человек пел: «Выхожу один Я на дорогу».

Юрий Кукин,

Я не легенда, я – миф.

СПб, Издательство Политехнического университета, 2017,

стр. 343

Песня Булата Окуджавы «Как случилось – не поверила сама».

apksp — Fri, 19 Jan 2018 15:40:15 GMT

Текст был написан в 1963 году от женского лица для фильма об обороне Севастополя "Трое суток после бессмертия". Музыку написал Юрий Щуровский. Песню исполнила Галина Ляпина, но в фильм вошли только два первых куплета из четырёх. Фильм стал лидером проката. За год его посмотрело 24 700 000 зрителей.

В 1978 года (?) вышел нотный сборник композитора Щуровского, где были опубликованы два куплета песни.

Вот после этого Окуджава и спел все четыре куплета, но уже со своей музыкой. Песня получилась удачной, но почему-то он её почти не исполнял, существует очень мало записей этой песни в авторском варианте. Да, и полностью четыре куплета в никаком сборнике Окуджавы почему-то не публиковалось, только два первых (которые прозвучали в фильме.)

В интернет запись этой песни (все четыре куплета) в авторском исполнении попала из архива Андрея (Энди) Иванова. Год предположительно записи 1980. И, предположительно, с гитарой Петра Тодоровского. Но, к сожалению, с дефектом, без части четвёртого куплета. Для собрания Окуджавы «Все песни» 6 исполнителей пытались спеть недостающею строчку, которой там не хватало, но не получилось. И на диске оказалось только три куплета, без четвертого.

Я решил добавить женский голос Светланы Цывкиной (взял с диска «Шёл кораблик») и выложить полный вариант песни аудио и текст.

Кстати, первым исполнителем этой песни, после Окуджавы, был Александр Медведенко (Дов).

х х х

Как случилось - не заметила сама,

только двери потихоньку приоткрыла...

Мама, мама, в нашем городе зима

тишину на мостовые уронила!

Белый цвет у этой зимней тишины -

полдень с нею и прозрачней, и яснее...

Мама, мама, далеко тебе видны

те дороги, на которых мы взрослели!

Все следы запорошило у крыльца,

только белые сугробы остаются.

Мама, мама, пусть дорогам нет конца,

все у сердца твоего они сольются.

Может это я придумала сама,

но снежинки всё кружатся и кружатся.

Мама, мама, в нашем городе зима,

тишиною не могу я надышаться.

1963

Вариант с диска «Все песни» (три куплета) https://yadi.sk/d/aI5sMv4-3Rc3uF

Вариант (все четыре куплета) https://yadi.sk/d/3K7T-rQL3Rc4En

"Песни Булата Окуджавы"

apksp — Sat, 06 Jan 2018 17:05:10 GMT

Издано полное собрание песен Булата Окуджавы

Диск 1. Записи Le Chant du Monde 1968 и "Мелодия" 1976

Диск 2. Записи фирмы «Мелодия» 1979

Диск 3. Записи фирмы «Мелодия» 1986

Диск 4. Студийные и концертные записи 1961–1995

Диск 5. Записи студии МХАТ 1984–1986

Диск 6. Концертные записи 1960–1993

Диск 7. Песни из мюзикла «Золотой ключик» 1975–1988

После нескольких лет работы сборник всех песен Булата Окуджавы издан. Издание представляет собой картонный футляр, в котором находятся семь дисков и буклет. Для просмотра содержимого дисков вы можете выбрать соответствующую обложку. Буклет содержит раздел «От издателя»,

Идея собрать все песни Булата Окуджавы возникла у меня много лет назад, в те времена, когда виниловые пластинки уступили место компакт-дискам. Дисков издавалось много, от легальных изданий не отставали «пираты», и все, что было востребовано, исправно производилось, продавалось и звучало. Не была исключением и авторская песня. На фоне этого изобилия особняком стояло издание песен Булата Окуджавы. Знакомые с детства виниловые пластинки переизданы не были. Не появились на дисках и те старые записи, которые мы слушали на магнитофонах и переписывали друг у друга. Вместо этого предлагались диски, где песни Окуджавы чередовались с песнями других авторов, гитарный аккомпанемент сменялся оркестровым, а неповторимый голос Окуджавы соседствовал с детским хором. Издатели часто предпочитали качество записи лучшему исполнению. Многие песни Окуджавы легче было найти в чужом исполнении, нежели в авторском. С тех пор мало что изменилось, и я надеюсь, что сборник, который вы держите в руках, восполнит этот пробел.

    Сборник содержит практически все песни, которые исполнял Булат Окуджава. Из ста восьмидесяти песен почти половина издается впервые. Песни в сборнике не повторяются.

    На первом компакт-диске собраны записи, изданные на двух виниловых пластинках: фирмы Le Chant du Monde, записанной во Франции и изданной в 1968 году, и фирмы «Мелодия» 1976 года — первой большой отечественной пластинки Окуджавы. Французский альбом представлен не полностью — двенадцатью песнями, чтобы избежать повторений. Большинство песен на пластинке «Мелодии» было записано в студии Государственного литературного музея в 1975 году. Инициатором записей и редактором пластинки был известный литературовед и звукоархивист Лев Шилов. Кроме записей 1975 года, в эту пластинку вошли две песни из записей фирмы «Мелодия» 1961 года и три песни, записанные во Франции в 1968 году.

    На втором диске представлена лучшая, на мой взгляд, виниловая пластинка Булата Окуджавы. Она была издана фирмой «Мелодия» в 1979 году, и многие ее, конечно, помнят.

    Третий компакт-диск составлен из песен, изданных «Мелодией» на виниловой пластинке 1986 года. Некоторые песни мы заменили другими вариантами исполнения, более подходящими для данного издания. Надо отметить, что французская пластинка 1968 года и пластинка фирмы «Мелодия» 1986 года уже издавались на компакт-дисках во Франции и Германии, но, отдавая должное профессионализму французских и немецких звукорежиссеров, мы сделали собственный мастеринг этих записей. Желая повысить качество звучания, они упустили, на наш взгляд, некоторые особенности авторского исполнения. Мы старались сохранить оригинальный характер звучания фонограмм.

    На четвертом диске представлены песни, написанные для спектаклей и кино, а также записи, сделанные в разных студиях и на концертах. Часть из них уже издавалась. Используя исходные фонограммы, мы сделали ремастеринг этих песен. Единственная песня, оригинальная фонограмма которой не сохранилась — «Мой почтальон», — была восстановлена с виниловой пластинки.

    Пятый диск — песни, записанные Окуджавой в cтудии театра МХАТ в середине восьмидесятых. По инициативе Андрея Крылова, знатока авторской песни и исследователя творчества Булата Окуджавы, звукорежиссер театра Александр Самовер в течение двух лет записал около ста пятидесяти его песен и стихов. Значение этих записей трудно переоценить. Особенностью исполнения является наличие второй аккомпанирующей гитары. Чаще всего вместе с Булатом Окуджавой играл профессиональный гитарист Михаил Виноградов, в записи некоторых песен принимали участие Сергей Никитин и Александр Васин. На диске представлена часть фонограмм. В основном это ранние песни, для которых не нашлось хороших записей своего времени.

    Шестой диск составлен из песен, записанных в разные годы как профессионалами, так и любителями. Многие фонограммы требовали очень серьезной реставрации, и эта работа заняла больше года. Тем не менее, не стоит ожидать от этого диска высокого качества звучания.

    Седьмой диск — песни, написанные Булатом Окуджавой для мюзикла «Золотой ключик». Стихи из этого цикла были опубликованы, но, несмотря на несколько попыток, мюзикл так никогда и не был поставлен. Многие песни этого диска Булат Окуджава исполнил под аккомпанемент своего сына Антона. Студийных записей этих песен, к сожалению, не существует, но я надеюсь, нам в достаточной мере удалось восстановить их звучание.

    Следует отметить тех, благодаря кому записи Окуджавы дошли до наших дней. В первую очередь — это Лев Алексеевич Шилов, который много лет, начиная с первых концертов, записывал Булата Окуджаву и положил начало исследованию его творчества. Важнейший вклад в сохранение записей внес известный исследователь авторской песни Петр Трубецкой, создавший потрясающий архив авторской песни. Еще один архив, который надо упомянуть особо, — это архив записей Окуджавы, составленный Андреем (Энди) Ивановым. Поиск фонограмм, вошедших в издание, продолжался несколько лет. Он затронул архивы многих организаций и личные коллекции — от Новосибирска до Варшавы и от Москвы до Иерусалима. Отдельные записи для издания были взяты из фонотек Анатолия Азарова, Льва Аннинского, Тамары Бадеян, Михаила Баранова, Александра Борина, Вадима Должанского, Владимира Галкина, Владимира Гордюшенко, Александра Йоффе, Владимира Кагановича, Людмилы Коробициной, Николая Курчева, Юрия Метелкина, Владимира Михайлова, Михаила Рудницкого, Войтека Пашковича (Польша), Вячеслава Попова, Заира Рудера, Григория Симакова, Сергея Смирнова и Виктора Юровского. Простите, если я кого-то забыл!

    Хочу поблагодарить сына Булата Окуджавы Антона и режиссера кукольного театра Леонида Хаита, предоставивших записи песен к мюзиклу «Золотой ключик», а также Марата Гизатулина, Андрея Крылова и Виктора Юровского за оказанную мне помощь. Поклонники Булата Окуджавы должны быть благодарны Ольге Трофимовой, дочери Александра Самовера, бережно сохранившей архив своего отца.

    Теперь о тех, кто работал над изданием. Тамара Бадеян — опытнейший звукорежиссер, определившая концепцию реставрации. Музыкальныeредакторы Евгения Азимова и Александр Галкин (Бостон), которые внесли большой вклад в работу с фонограммами и во многом определили звучание дисков. Их самоотверженная работа выходила далеко за рамки их профессий и охватывала практически весь спектр задач, относящихся к изданию. Оформляла издание прекрасный художник Марина Ленская. Работая в течение трех лет, я получал истинное удовольствие от общения с этими замечательными людьми! В работе над звуком мне очень помогли звукорежиссер Михаил Басин (Израиль) и исследователь авторской песни гитарист Александр Костромин. Сам я, помимо поиска и отбора фонограмм (о чем можно было бы написать отдельный «исторический роман»), занимался реставрацией и мастерингом некоторых дисков.

    В завершение я хочу поблагодарить мою семью за огромную поддержку и неиссякаемое терпение.

Михаил Дайчман. Хайфа

статью Дмитрия Быкова «Как Булат Шалвович писал народные песни», написанную специально для этого издания,

Дмитрий Быков. «Как Булат Шалвович писал народные песни»

Нашей темой будут только песни Окуджавы, мы не коснемся ни его стихотворений, ни прозы, хотя все это замечательные художественные явления. Сошлемся на мнение Николая Богомолова, выдающегося литературоведа, редактора песенного тома в самодельном собрании сочинений Окуджавы 1984 года (его подготовил Московский КСП, и во многих отношениях, увы, это издание остается самым основательным и авторитетным). Окуджава, по мнению Богомолова, был автором очень хороших стихов и романов, но только песни позволяют говорить о нем как о гении. Столь некорректный и соблазни тельный термин, как гениальность, особенно значим в устах строгого ученого, и возразить тут нечего: все, что связывается в нашем сознании с представлением о гении, — абсолютная новизна, необъяснимость кажущейся простоты, миллионы последователей, — тут наличествует.

Возьмем одну из самых известных (что тоже парадокс), коротких и внешне бесхитростных, но притом абсолютно загадочных песен Окуджавы — «Батальное полотно». Непонятности начинаются с названия: ничего батального в песне не происходит, сверх того Окуджава известен многократно выраженной, демонстративной неприязнью к войне. Правда, именно это плюс военный опыт заставляло его вновь и вновь обращаться к теме войны как самой болезненной — и пространство боя выступает у него как образ чистилища, ведущего в загробный мир: «Высокий хор поет с улыбкой, земля от выстрелов дрожит, сержант Петров, поджав коленки, как новорожденный лежит». Война — пограничное состояние между жизнью и смертью, и именно в это пограничье уходит военный парад, изображенный на гипотетическом полотне.

В песне нет ничего от марша, это подчеркнуто медленное и даже траурное шествие, последний парад – не перед решающим боем, а перед окончательным исчезновением, растворением в небытии. Весьма сомнительно, чтобы на решающее сражение армия шествовала при полном параде. Скорее перед нами именно прощальный смотр — не столько русской армии, сколько русской истории и культуры: «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты». Что же с ними происходит, почему «все слабее звуки прежних клавесинов»? В этом смысле даже полный текст песни, с отброшенной впоследствии четвертой строфой, — «медленно и чинно входят в ночь, как в море, кивера и каски», — ничего не объясняет: ехали на войну — «крылья за спиною, как перед войною», — а въехали в ночь, что такое?

Похоже, Окуджава раньше других почувствовал, что имперский проект заканчивается, что Россия переживает последнюю культурную вспышку, сравнимую с Серебряным веком; петровский — и, соответственно, петербургский — период русской истории завершается, причем не последним боем (которого в те годы многие ждали), а растворением в небытии, довольно-таки бесславным распадом.

  Я живу в ожидании краха,
  унижений и новых утрат.
  Я, рожденный в империи страха,
  даже празднествам светлым не рад.

  Все кончается на полуслове
  раз, наверное, сорок на дню...
  Я, рожденный в империи крови,
  и своей-то уже не ценю.

Мы живем в постимперской, распадной России, и нам понятна сложная авторская эмоция — ностальгия по системе в целом, со всеми ее великими деяниями, c императором и дуэлянтами, с полководцами и поэтами.

C умирающими не выясняют отношения: сначала надо отпеть эпоху, и Окуджава ее отпевает — с приличествующей скорбью и почтением. Те же темы звучат в написанной чуть позже «Старой солдатской песне». Там, правда, сохраняется то ли надежда, то ли, напротив, отчаяние от шанса на новые повторения — «Все должно в природе повториться (...), времени не будет помириться». Но ясно уже, что масштабы их будут другими: без дуэлянтов, аксель бантов и поэтов. Мотив шествия, последнего парада в русской поэзии этих лет возникает не единожды — начиная с «Шествия» Бродского, где перед читателем проходят, неизвестно откуда и куда, главные персонажи все того же петербургского мифа, и заканчивая, скажем, стихотворением Кублановского «Систола, сжатие полунапрасное»; впрочем, по-настоящему все закончилось «Представлением» того же Бродского, где доминировало чувство исчерпанности уже советского проекта: «Мы заполнили всю сцену, остается лезть на стену».

«Батальное полотно» лучше других сочинений Окуджавы иллюстрирует главную особенность его песенного творчества: он фиксирует — простыми на первый взгляд средствами — сложные, «скрещенные», не описанные ранее эмоции. Об этом исчерпывающе высказался в дневниках Давид Самойлов: «Слово Окуджавы не точно, точно его состояние». Слово, собственно, и не должно быть точно, чтобы каждый слушатель мог свободно поместить себя в авторскую рамочную конструкцию. Сам Окуджава, понимавший все-таки в собственном сочинительстве больше других, в автобиографическом рассказе «Как Иван Иванович осчастливил целую страну» на звал себя именно изготовителем рамочек, в которых любое полотно и даже фотография владельца приобретали более благородный, даже величественный вид. Помещая себя в рамки окуджавских сюжетов, мы начинаем лучше думать о себе — «И не меня они жалеют, а им себя, наверно, жаль». Но состояние точно всегда, и состояния эти многократно нами испытаны, но обычно не зафиксированы, не отрефлексированы; их сложность обеспечена неоднозначностью эмоций, совмещением нескольких смысловых пластов. Обычно у Окуджавы эта сложность подчеркнута резким несовпадением слов и музыки: мажорные тексты поются в миноре, и наоборот. Казалось бы, как естественно спеть «Песенку о комсомольской богине» на мотив другой песенки о матери — «Не клонись-ка ты, головушка». Размер один и тот же — четырехстопный хорей с дактилической рифмой в нечетных строчках. Интонация «Песенки о комсомольской богине» — если рассматривать только текст — элегическая, ностальгическая, а поется она бодро, маршеобразно и даже, пожалуй, весело, хотя ничего веселого там не происходит. Напротив, песню о новом утре куда естественней было бы спеть на мотив «Комсомольской богини» — эдак бодро: «Не клонись-ка ты, головушка!». Но не получается, и больше того — звучит кощунственно. Окуджава научил нас видеть в основе всякой радости — неизбывную и непреодолимую тоску, а во всякой трагедии — высокий и торжественный смысл; блоковская «Радость-Страданье» — это словно про него сказано, про таинственного барда Гаэтана, чей голос, раз услышав, забыть нельзя.

Оттого-то самыми популярными песнями Окуджавы всегда становились не те, которые, казалось бы, легко и приятно петь, не те, в основе которых известные уличные жанры вроде городского романса или «страданий», — а сочинения сложные, неоднозначные и даже загадочные; те, про которые нельзя сказать — «про что». Но именно это выражение невыразимого, этот сложнейший синтез надежд и страхов в простейшей, внешне элементарной форме заставляли переслушивать и петь эти короткие сочинения, взявшиеся словно ниоткуда. Кстати, насчет происхождения своих песен Окуджава тоже высказывался многократно и абсолютно честно, хотя в остальном — собственная биография, прототипы романных героев, отношения с советской властью — был грамотным и опытным мифологизатором; пес ни были чудом для него самого, он испытывал к ним исследовательский, филологический и даже, пожалуй, медицинский интерес — потому что состояния, в которых он был способен к сочинению песен, никак не поддавались его контролю. Иногда песни не приходили годами, и тогда, признавался он, возникало чувство собственной бездарности, почти самоненависти. Задумываясь о природе своего дара, он чаще всего называл своими учителями и предшественниками анонимных авторов народных песен — и, реже, Киплинга. Насчет Киплинга все тоже верно — в том смысле, что он, так сказать первый ученик: в основе его сочинений — тот же фольклор, только солдатский, казарменный. В фольклоре, часто повторял Окуджава, плохое не выживает: то, что не поется, — попросту не запоминается. В самом деле, сам факт появления авторской песни — причем синхронного, ничем не спровоцированного, необъяснимого на первый взгляд, — как раз и означал, что интеллигенция стала народом, что на смену фольклору анонимному пришел авторский. В конце сороковых — начале пятидесятых появились первые песнетворцы, барды, которые никогда друг о друге не слышали: первые две-три песни сочиняет Окуджава ( «Неистов и упрям» и, гипотетически, «Эта женщина — увижу и немею»), начинают писать другие бывшие фронтовики — Анчаров, Охрименко; на станции Чкаловская первые песни к будущему (так и не написанному) пиратскому роману сочиняет пятнадцатилетняя Новелла Матвеева, сказочная девушка, никогда нигде не учившаяся, живущая в полуразрушенном бараке и работающая в подсобном хозяйстве детдома пастушкой. А спустя пять лет появятся первые песни Московского пединститута — сочинения Кима, Визбора, Якушевой; все это пока еще капустники, первые серьезные вещи все они напишут одновременно — калужский журналист Окуджава, только что переехавший в Москву к реабилитированной матери; студент ВГИКа Геннадий Шпаликов; студент Ленинградского горного института Городницкий... Не сговариваясь, друг о друге ничего не зная, — просто кто-то услышал Монтана, а кто-то Вертинского, а кто-то запел от радости, что треснул железный занавес... Феномен военного и блатного фольклора, под который Окуджава, Высоцкий и Галич всегда так умело стилизовались, был обусловлен тридцатыми и сороковыми годами; в сущности, авторская песня родилась в ГУЛАГе и на фронте — или по крайней мере вобрала этот опыт; городской романс, блатной фольклор и военные песни — очевидные источники поэтики Окуджавы, Высоцкого, Галича и сотен их продолжателей-подражателей. Но если более-менее понятно, откуда взялся советский фольклор и н аследующее ему движение КСП, то с поэтикой этого фольклора все далеко не так просто; думаю, качество авторской песни во многом определяется именно тем, насколько фольклорной — то есть в лучшем смысле анонимной — она становится. Песни Окуджавы, арбатского мальчика из семьи демократичного, но высокопоставленного партийца — с с амого начала воспринимаются именно как народные. Образ автора размыт, не виден, и потому Окуджаву представляли себе каким угодно — внешность и биография автора могли быть поистине любыми (как и у Блока, кстати). Многие, заметим попутно, были разочарованы, когда увидели настоящего Окуджаву, — черноволосого (впоследствии лысого), с усиками, которые вечно упоминались в фельетонах, — не то грузин, не то армянин, не то японец, судя по фамилии... Представляли-то его... а вот каким? Да никто не знает, у каждого он был свой, благо и голос, и слова, и музы ка это позволяли. И родство песен Окуджавы с фольклором не сводится к аспектам биографическим или социальным (воевал, родня сидела, рос в дворовой приблатненной среде). Механизмы, внутреннее устройство этих песен — вот что такое на самом деле «фольклорность», и здесь все непросто.

О том, какая песня становится народной, а какая остается сколь угодно популярной, но все-таки «авторской», не поется в застольях и не превращается в пароль, написано сравнительно немного; причина, вероятно, в том, что советскому человеку успели внушить стойкое отвращение к фольклору и его исследованиям. «Неужели вам нравятся фольклорные ансамбли?» — вопрошает в позднем стихотворении Кушнер, который и к авторской песне относится скептически; фольклор во многом скомпрометирован, заслонен стилизациями, всякого рода березоньками и лебедушками, и подлинно народное творчество на этом фоне скорей маргинально, а в советские годы еще и малоцензурно. Между тем именно изучение фольклора позволяет не просто объяснить чужой успех, но и достичь собственного. Окуджава, конечно, никаким фольклористом не был — он случайно, как почти всегда и бывает, набрел на главные закономерности нового жанра; но теперь они прочно связались с его именем. Ни Высоцкий, ни Галич, ни Матвеева не вышагнули так резко за пределы собственной среды; при всей своей народности, даже Высоцкий оставался прежде всего Высоцким, тогда как песни Окуджавы странствовали по стране анонимно, и в некоторых случаях вопросы авторства не выяснены до сих пор. Именно Окуджаве — а не кому-либо из его современников и коллег — приписывают вдруг то «На полочке стоял чемоданчик», то «Однажды Дугу-Дугу», то еще что-нибудь из студенческого репертуара сороковых годов. И это нормально — думается, он бы не обиделся.

Первая черта фольклора — амбивалентность, отсутствие внятных акцентов, свобода интерпретации, которая именно и позволяет всякому исполнителю примерить настроение и фабулу на себя. Новелла Матвеева заметила как-то, что большинство авторских песен — ролевые, но это ведь и фольклорная черта! (Отсюда интерес большинства бардов к драматургии: Ким, Окуджава, Галич, сама Матвеева, Высоцкий — драматурги и кинодраматурги). В большинстве народных песен сохраняется дистанция между автором и исполнителем (иногда подчеркиваемая противостоянием куплета и рефрена: комментатор врывается в действие со своими далеко не комплиментарными оценками, а то и с сентенциями, вовсе к делу не относящимися). Больше того — народная песня зачастую загадочна, содержание ее либо темно, либо на первый взгляд бессмысленно, и пересказать ее содержание затруднится и сам поющий. Иногда вообще невозможно понять — плачет исполнитель, радуется или радуется тому, что так громко и надрывно плачет; попытки толкователей внести ясность в фольклор так же насильственны и тошнотворны, как попытка Фомы Опискина дознаться у Фалалея, какой смысл он вкладывает в песню «Камаринский мужик». В самом деле, с чего бы он без штанов по улице бежит, от радости — или, может, у него случилось что, штаны украли? В этой амбивалентности и загадочности есть легкий налет цинизма или, верней, имморализма, потому что народ-то ведь о морали не думает, он поет о том, что хорошо ложится на музыку, и никакой сплошной скорби или сплошного юмора не знает — в фольклоре преобладает синтез. Есть несколько песен Окуджавы, относительно смысла которых консенсуса не будет никогда, несмотря даже на авторские пояснения. Возьмем одну из самых известных песен Окуджавы, ставшую одним из неформальных гимнов польской «Солидарности» — «Мастер Гриша». Окуджава сочинял эту унылую по мотиву и достаточно веселую, гротескную по замыслу вещь на материале собственного детства — был в арбатском доме 43 мастер на все руки, водопроводчик и слесарь дядя Гриша Сочилин, от которого никогда нельзя было добиться, чтобы он что-нибудь починил, потому что большую часть времени он валялся пьяный у себя в подуподвале, и Ашхен, матери Булата, приходилось часами осаждать его, чтобы он починил кран. Он был отцом той самой Нинки Сочилиной, которая стала впоследствии первой любовью Окуджавы («Там Нинка Сочилина учит меня целоваться, и сердце мое разрывается там, под пальто»). Песня увенчивается двусмысленным, как оказалось, финалом: «Ну-ка, вынь из карманов свои кулаки, мастер Гриша!». Исполняется она как бы от имени жильцов: «Мастер Гриша придет, все наладит». Но представьте себе, эта песня о ленивом люмпене воспринималась в Польше как мольба о пробуждении рабочего класса — который должен вынуть из карманов свои кулаки и навести наконец порядок в чужой и собственной жизни! Вот поди объясни, почему «кулаки»: то ли мастер Гриша ни на что не способен, кроме пьяных драк, то ли должен наконец разогнать всех, кто сидит на его шее. То ли это блоковское «Да, и такой, моя Россия...» — то ли блоковское же «Эй, подними свой верный молот». И именно развилка в понимании сути поэтического высказывания делает эту вещь столь универсальной, поющейся в диаметрально противоположных обстоятельствах.

Или «Часики». Здесь уже работает рефрен, который всегда у Окуджавы играет роль некоего фона жизни, статичного вопреки нашему вечному движе нию. Что здесь имеется в виду?

                              Купил часы на браслетке я.
                              Ты прощай, моя зарплата последняя.
                              Вижу слезы жены — нету в том моей вины:
                              это в дверь постучались костяшки войны...

                              А часики тикают, тикают, тикают,
                              тикают ночи и дни,
                              и тихую, тихую, тихую, тихую
                              жизнь мне пророчат они.

                              Вот окончилось, значит, сражение,
                              Вот лежу я в траве без движения.
                              Голова моя в огне, и браслетка при мне,
                              А часы, как чужие, стучат в стороне…

И припев. Про что это? Про бессмысленность и хрупкость мирной жизни? Или про то, что часики — это и есть жизнь, ровный ее ход, и от героя эта жизнь отделилась, осталась только браслетка, и тогда утрата часов становится утратой времени, то есть метафорой смерти? Или это вообще о том, что человек ничтожен, а время абсолютно и ничто не меняется в мире с нашим уходом? Да все это верно, как верна любая трактовка песни о голубом шарике. Просто всегда идут в жизни два параллельных процесса — что и отражено в любимой песне Окуджавы, народной лирической балладе, которую сам он пел часто:

                              Летят утки и два гуся,
                              кого люблю — не дождуся.
                              <...>
                              Цветет колос, к земле клонит,
                              по милому сердце ноет.

В одном мире цветет колос и летят утки, в дру гом сердце ноет, эти миры никак не пересекаются, — и «равнодушная природа» не отвечает на наши жалобы. Вот эти два процесса — тень, моя тень на холодной стене, дождик осенний, поплачь обо мне, — всегда идут в песнях Окуджавы, мир отдельно, герой отдельно, и только в фольклоре это противоречие неизменно выходит на поверхность. Степь да степь кругом, прекрасная холодная степь, а в ней замерзает ямщик. Девочка плачет, а шарик летит. Героя — мелкого городского пролетария, чья зарплата целиком поглощается часами, — убили на войне, в которой он ни сном ни духом не виноват, а часики тикают. То же противоречие возникает между героем и музыкой, которая ничего знать не хочет, звучит себе и звучит. Я тебя люблю, а ты слушаешь только простуженную трубу из гостиницы; я гляжу только на вас, а вы — только на музыканта, которого, в сущности, и нет: «И березовые ветки вместо пальцев у него... и его худые ноги — словно корни той сосны...». Музыка никому не должна, ничего не объясняет, она звучит — и на фоне ее все мы беспомощны. Это чувство сладкой беспомощности охватывает и любого, кто слушает Окуджаву: он все чувствует, но ничего не понимает. Это, мне кажется, и есть катарсис.

Солженицын, отлично разбиравшийся в литературе, сказал про Окуджаву: как мало слов — и как широко забирает! В самом деле, ассоциативная, литературная, музыкальная клавиатура Окуджавы очень богата, ему достаточно задеть одну струну, чтобы отозвался целый оркестр; отчасти, конечно, происходит это потому, что он работает с огромным цитатным пластом, ибо он был жадным и памятливым читателем. При этом библейские цитаты опознаются у него чаще многих, и без них, например, никак не понять «Песенку о Моцарте» — «Творения рук твоих не оставляй» из 137 псалма (тогда становит ся вполне ясно, к какому Маэстро обращена песня и почему нет никакого противоречия между игрой Моцарта на скрипке и держания руки на лбу: руку на его лбу держит Творец). Разумеется, «Молитва Франсуа Вийона», какие бы автокомментарии ни давал поздний Окуджава, — это именно молитва Франсуа Вийона, автора «Баллады состязания в Блуа» и «Баллады противоречий». В «Прощании с новогодней елкой» трудно не услышать «Комаровские кроки»: «Все мы немного у жизни в гостях, жить — это только привычка, чудится мне на воздушных путях двух голосов перекличка...». Поэзия Окуджавы — прежде всего песенная — вбирает в себя и Серебряный век, и народную балладу, и городской романс, и советский штамп, и уличное просторечье; его песни — словарь наших надежд и разочарований, слухов и домыслов, и если ранним рецензентам (еще в доносительском стиле) это казалось эклектикой, то сегодня многое расставлено по местам. Окуджава стал голосом улицы, да — но это московская улица, на которую выброшены книги и люди Золотого и Серебряного веков; это голос Арбата, на котором одинаково органичны были букинисты, «бывшие», недобитки, красные директора, студенты и топтуны. Окуджава — это Блок, переселившийся с Пряжки на Арбат, прошедший войну, но не утративший главного: певучести.

Правда и то, что Окуджава — по определению того же Самойлова, — не романтик, а сентименталист; у них с Блоком общий предшественник — сентиментальный сладкопевец Жуковский, написавший, однако, «Певца во стане русских воинов». Удивительно, кстати, сходство раннего портрета Жуковского — того, к которому Пушкин написал знаменитое пятистишие, — и фронтовой фотографии Окуджавы. «Владыко Морвены, жил в дедовском замке могучий Ордал» — как легко это спеть на мотив «Простите пехоте, что так неразумна бывает она!». Поэт и есть эолова арфа, и Окуджава так же откликается ветрам времени, как Жуковский и Блок; сам он этим процессом не управляет. Когда застывает время — транслирует белый шум. Когда опять начинаются события — снова обретает голос. Человеческая составляющая, которая в значительной мере отвечает за его стихи и прозу, в песне абсолютно ни при чем: лирический герой Окуджавы размыт. Он — Каждый. И потому в его песнях мы узнаем себя — то, чего не могли назвать, то, чего и сам он назвать не может. Эмоция универсальна, неважно, чья она, — вот почему нет никакой разницы, от чьего имени поется «Сентиментальный марш», этот ходячий оксюморон, потому что марш сентиментальным не бывает. Почему над героем склоняются комиссары в пыльных шлемах? Потому, что он и сам один из них, или потому, что он их заклятый враг, белый офицер? ( Сам Окуджава, случалось, предлагал и такую версию). А какая разница? Эмоции-то одни и те же; в «Докторе Живаго» в ладанках тех, кто воевал друг с другом, доктор находит один и тот же псалом. Такие псалмы — по замечательному определению о. Георгия Чистякова — и писал Окуджава, и какая разница, что при этом он считал себя атеистом?

Судьба его наследия — опять-таки прежде всего песенного — оказалась непроста и при этом идеальна. Если у нас уже есть многократно — на всех возможных носителях — изданный и переизданный Высоцкий, если систематизировано и доступно наследие Галича, если сама Новелла Матвеева при жизни записала канонический вариант своего «Собрания сочинений» (хотя, конечно, многое еще откроется в архиве), — то с образцовым изданием песен Окуджавы форменная проблема, что еще раз добавляет им фольклорности. Многие записи сохранились плохо и делались непрофессионально; некоторые песни известны в таких вариантах, что слушать их без текста перед глазами невозможно. Многочисленные записи концертов не систематизированы, автокомментарий публиковался выборочно, да и вообще архив Окуджавы находится в стадии формирования: при жизни он был к собственным рукописям равнодушен и действовал по пастернаковскому завещанию. Так что научное издание стихов и прозы — с планами, черновиками, источниками, — далеко впереди. Но это и есть оптимальная форма бытования фольклора: «А Гомера печатали? А Иисуса Христа печатали?». Автор, больше пятидесяти лет работавший русским народом, ничем не отличается от этого народа в смысле прижизненного и посмертного благоустройства: он, как и при жизни, везде и нигде.

Это первое наиболее полное собрание его сохранившихся песен — в наилучших записях — не претендует ни на какую окончательность. Пока Окуджава не канонизирован, пока его до слез любят одни и до хрипа в голосе ненавидят другие — он жив, как и все мы, и в ближайшие несколько веков ничего ему не сделается.

а также Алфавитный список песен. Для каждой песни указаны год и место записи.

Алфавитный список изданных песен

(для каждой песни указаны номера диска и трека)
1. «...А годы проходят, представьте...» (Песенка об арбатском дворике) ♪ 6-7
2. «А как первая любовь — она сердце жжет...» (Песенка о моей жизни) ♪ 1-12
3. «А мы с тобой, брат, из пехоты...» (Бери шинель, пошли домой) ♪ 4-20
4. «А мы швейцару: «Отворите двери!..» ♪ 6-6
5. «А что я сказал медсестре Марии...» (Песенка о медсестре Марии) ♪ 6-9
6. «Антон Палыч Чехов однажды заметил...» ♪ 3-6
7. «Арбат беру с собою — без него я ни на шаг...» ♪ 5-35
8. «Арбатского романса старинное шитье...» ♪ 1-29
9. «Аты-баты, шли солдаты...» ♪ 4-12
10. «Ах ты, шарик голубой — грустная планета...» ♪ 5-4
11. «Ах, война, она не год еще протянет...» ♪ 5-18
12. Ах, война, что ты сделала, подлая...» (До свидания, мальчики) ♪ 1-20
13. Ах, если б Карабас, вставая, чистил зубы ...» (Песенка Мальвины) ♪ 7-14
14. Ах, какие удивительные ночи...» (Дежурный по апрелю) ♪ 2-20
15. Ах, трубы медные гремят...» ♪ 6-28
16. Былое нельзя воротить...» ♪ 1-9
17. «Быстро молодость проходит...» ♪ 4-7
18. «В Барабанном переулке барабанщики живут...» ♪ 5-34
19. «В будни нашего отряда...» (Отрада) ♪ 5-16
20. «В день рождения подарок...» ♪ 3-13
21. «В Иерусалиме первый снег...» (Романс) ♪ 6-34
22. «В моей душе запечатлен...» (Еще один романс) ♪ 3-11
23. «В нашем доме война отгремела...» (А годы уходят, уходят) ♪ 4-21
24. «В нашем доме...» (Мастер Гриша) ♪ 5-31
25. «В ночь перед бурею на мачте...» (Пиратская лирическая) ♪ 4-11
26. «В поход на чужую страну...» (Песенка о старом, больном, усталом короле) ♪ 2-12
27. «В раннем детстве верил я...» (Капли датского короля) ♪ 6-15
28. «В саду Нескучном тишина...» ♪ 6-12
29. «В склянке темного стекла...» (Я пишу исторический роман) ♪ 2-13
30. «Ваше благородие госпожа разлука...» ♪ 4-19
31. «Век двадцатый явился спасателем...» ♪ 5-9
32. «Виноградную косточку в теплую землю зарою...» (Грузинская песня) ♪ 1-17
33. «Во дворе, где каждый вечер всё играла радиола...» (Песенка о Леньке Королеве) ♪ 1-3
34. «Возьму шинель, и вещмешок, и каску...» (Песенка веселого солдата) ♪ 1-10
35. «Вот какая-то лошадка бьет копытами в песок...» ♪ 5-32
36. «Вот счастливый человек...» ♪ 6-17
37. «Вот так и ведется на нашем веку...» (Песенка о дураках) ♪ 4-10
38. «Вот уже который месяц...» (Черный «мессер») ♪ 6-18
39. «Время идет, хоть шути — не шути...» ♪ 4-5
40. «Все глуше музыка души...» ♪ 3-9
41. «Все поразъехались давным-давно...» (На эмигрантские темы) ♪ 5-30
42. «Все устали от долгой метели...» ♪ 6-33
43. «Всему времeчко свое...» (Второе послевоенное танго) ♪ 4-9
44. «Встань пораньше, встань пораньше...» (Веселый барабанщик) ♪ 4-1
45. «Всю ночь кричали петухи...» ♪ 6-4
46. «Всяк почтальон в этом мире...» (Мой почтальон) ♪ 4-17
47. «Вы слышите, грохочут сапоги?..» (Песенка о солдатских сапогах) ♪ 1-14
48. «Гаснут, гаснут костры...» ♪ 6-31
49. «Глаза, словно неба осеннего свод...» (Вот так она любит меня) ♪ 5-6
50. «Год двадцать первый, такой боевой...» ♪ 6-23
51. «— Господин лейтенант, что это вы хмуры?..» (Дерзость, или разговор перед боем) ♪ 5-27
52. «Горит пламя, не чадит...» ♪ 5-28
53. «Грозной битвы пылают пожары...» (Песенка о молодом гусаре) ♪ 3-14
54. «Да здравствует наш Карабас удалой...» (Песня Карабаса и кукол) ♪ 7-17
55. «Давайте восклицать, друг другом восхищаться...» (Пожелание друзьям) ♪ 2-21
56. «Дважды два — четыре...» (Третья песенка Буратино) ♪ 7-5
57. «Девочка плачет: шарик улетел...» (Песенка о голубом шарике) ♪ 2-9
58. «Долгий звонок соловьем пропоет в тишине...» (Большая перемена) ♪ 5-7
59. «Если ворон в вышине...» (Примета) ♪ 3-5
60. «Женщины-соседки , бросьте стирку и шитье...» ♪ 5-14
61. «Живописцы, окуните ваши кисти...» ♪ 2-5
62. «За что ж вы Ваньку-то Морозова?..» ♪ 4-2
63. «За что ж вы Клима Ворошилова?..» ♪ 4-26
64. «За что мы боролись в искусстве...» (Из поздравления театру «Современник») ♪ 5-26
65. «Забудешь первый праздник...» (Песенка о дальней дороге) ♪ 1-16
66. «Загоним все народы в катакомбы...» ♪ 4-27
67. «Заезжий музыкант целуется с трубою...» ♪ 2-7
68. «Запрягай-ка, батька, лошадь...» ♪ 6-20
69. «Здесь птицы не поют, деревья не растут...» (Мы за ценой не постоим) ♪ 1-21
70. «Здравствуйте, слоны! Чего вам угодно?..» ♪ 5-21
71. «Земля гудит под соловьями...» (Оловянный солдатик моего сына) ♪ 6-36
72. «...И когда под вечер над тобою...» (Ситцевые женщины) ♪ 5-19
73. «...И когда удивительно близко...» ♪ 5-22
74. «И у нас будет праздник...» (Вторая песенка Буратино) ♪ 7-16
75. «Идут дожди, и лето тает...» (Старый флейтист) ♪ 4-14
76. «Из окон корочкой несет поджаристой...» ♪ 1-5
77. «Из пахучих завитушек, стружек и колечек...» (Песня папы Карло) ♪ 7-1
78. «К чему нам быть на „ты“, к чему?..» (Зачем мы перешли на ты?) ♪ 4-15
79. «Как бы мне сейчас хотелось в Вилкове вдруг очутиться!..» (Дунайская фантазия) ♪ 5-24
80. «Как наш двор ни обижали...» ♪ 3-2
81. «Как случилось – не заметила сама...» ♪ 6-21
82. «Какая глупая игра...» ♪ 5-20
83. «Каких присяг я ни давал...» (Песенка о присяге) ♪ 5-15
84. «Какой несчастный случай...» (Песенка протеста Буратино) ♪ 7-9
85. «Когда внезапно возникает возникает...» (Песенка о ночной Москве) ♪ 1-8
86. «Когда метель кричит как зверь...» (Песенка об открытой двери) ♪ 2-6
87. «Когда мне невмочь пересилить беду...» (Полночный троллейбус) ♪ 1-1
88. «Купил часы на браслетке я...» (Часики) ♪ 5-8
89. «Лежать бы гусаку в жаровне на боку...» (Песенка про старого гусака) ♪ 4-13
90. «Маленькая женщина стоит у окна...» ♪ 5-33
91. «Марья Петровна идет за селедочкой...» ♪ 6-26
92. «Мне в моем метро никогда не тесно...» (Песенка о метро) ♪ 1-11
93. «Мне нужно на кого-нибудь молиться...» (Песенка о московском муравье) ♪ 2-1
94. «Мой конь притомился. Стоптались мои башмаки...» (Ночной разговор) ♪ 5-23
95. «Моцарт на старенькой скрипке играет...» ♪ 1-28
96. «Музыкант в лесу под деревом...» (Чудесный вальс) ♪ 1-22
97. «Музыкант играл на скрипке...» (Музыкант) ♪ 3-8
98. «Мы люди неплохие...» (Песенка фонарщиков) ♪ 7-10
99. Мы связаны, Агнешка давно одной судьбою...» (Прощание с Польшей) ♪ 4-4
100. На арбатском дворе — и веселье и смех...» (Мартовский снег) ♪ 6-11
101. На мне костюмчик серый-серый...» ♪ 5-12
102. На Сретенке ночной...» ♪ 4-22
103. На Тверском бульваре...» ♪ 5-2
104. На фоне Пушкина снимается семейство...» (Приезжая семья фотографируется у памятника Пушкину) ♪ 2-18
105. Наверное, самую лучшую...» (Главная песенка) ♪ 1-19
106. Над нашими домами разносится набат...» (Песня московских ополченцев) ♪ 4-16
107. Над синей улицей портовой...» ♪ 6-5
108. Надежда, я вернусь тогда...» (Сентиментальный марш) ♪ 1-26
109. «Настоящих людей так немного!..» ♪ 5-3
110. «Наша жизнь — не игра...» (Проводы юнкеров) ♪ 2-17
111. Не бродяги, не пропойцы...» ♪ 2-2
112. Не будем хвастаться, что праведно живем...» ♪ 5-11
113. Не верь войне, мальчишка...» ♪ 6-8
114. Не клонись-ка ты, головушка...» (Новое утро) ♪ 2-15
115. Не прячьте ваши денежки...» (Поле чудес) ♪ 7-11
116. Не тридцать лет, а триста лет...» (Московский муравей) ♪ 6-1
117. Невелик наш пруд...» (Первая песня лягушек) ♪ 7-3
118. Неистов и упрям, гори, огонь, гори...» (Гори, огонь, гори) ♪ 4-3
119. Непокорная голубая волна...» (Море Черное) ♪ .6-25
120. Ни золота и ни хлеба...» ♪ 6-29
121. Ну чем тебе потрафить, мой кузнечик...» (Кузнечик) ♪ 3-1
122. О Володе Высоцком...» ♪ 3-4
123. О чем ты успел передумать...» (Песенка об арбатских ребятах) ♪ 4-23
124. Один солдат на свете жил...» (Песенка о бумажном солдатике) ♪ 2-4
125. Одинокий Буратино ...» (Вторая песня лягушек) ♪ 7-13
126. Он, наконец, явился в дом...» ♪ 1-23
127. Опустите, пожалуйста, синие шторы...» (Три сестры) ♪ 2-11
128. От безделья мы взлетаем...» (Первая песенка Буратино) ♪ 7-2
129. Отшумели песни нашего полка...» (Старинная солдатская песня) ♪ 2-14
130. Песенка короткая, как жизнь сама...» ♪ 3-7
131. По Смоленской дороге — леса, леса, леса...» ♪ 1-2
132. Поднявший меч на наш союз...» (Союз друзей) ♪ .1-18
133. Поздравьте меня дорогая...» ♪ 6-30
134. Пойми меня правильно, мальчик...» (Песня пуделя Aртемона) ♪ 7-8
135. Пока еще звезды последние не отгорели...» (Ленинградская музыка) ♪ 6-16
136. Пока живут на свете хвастуны...» (Дуэт лисы Алисы и кота Базилио) ♪ 7-12
137. Пока Земля еще вертится...» (Молитва) ♪ 1-24
138. После дождичка небеса просторны...» (Счастливый жребий) ♪ 5-1
139. Простите пехоте, что так неразумна бывает она ...» (Песенка о пехоте) ♪ 1-7
140. Пускай моя любовь как мир стара...» (Надпись на камне) ♪ 3-15
141. Разлюбила меня женщина...» ♪ 6-13
142. Раскрасавец двадцатых годов...» (Песенка о московском трамвае) ♪ 5-5
143. Римская империя времени упадка...» ♪ 5-10
144. Рыбак, рыбак...» (Нас море ждет) ♪ 4-25
145. С Моцартом мы уезжаем из Зальцбурга...» (Отъезд) ♪ 4-8
146. Синяя крона, малиновый ствол...» (Прощание с новогодней елкой) ♪ 1-25
147. Слава и честь самовару...» (Гимн уюту) ♪ 5-25
148. Сладко спится на майской заре...» (Песенка о петухах) ♪ 6-2
149. Слетались девочки в наш двор...» (Первое послевоенное танго) ♪ 4-18
150. Со двора подъезд известный...» (Песенка про черного кота) ♪ 1-6
151. Совесть, благородство и достоинство...» (Святое воинство) ♪ 4-24
152. Солнышко сияет, музыка играет...» ♪ 3-10
153. Среди житейского тумана...» (Два силуэта) ♪ 6-35
154. Стать богатеем иной норовит...» (Песенка Тортиллы) ♪ 7-15
155. Сумерки. Природа. Флейты голос нервный...» (Батальное полотно) ♪ 2-8
156. Считайте меня подлым...» (Куплеты Карабаса) ♪ 7-4
157. Там, за седьмой горою...» ♪ 6-32
158. Тегуантепек, Тегуантепек, страна чужая!..» (Мексиканская песня) ♪ 6-14
159. Тело вскрыли и зашили...» (Песенка о белой крови) ♪ 5-29
160. Течет речка да по песочку...» ♪ 6-19
161. Ты в чем виновата?..» ♪ 6-27
162. Ты течешь, как река. Странное название!..» (Песенка об Арбате) ♪ 1-13
163. Тьмою здесь все занавешено...» ♪ 2-16
164. У парижского спаниеля лик французского короля...» (Парижская фантазия) ♪ 3-3
165. Усталость ноги едва волочит...» (Гитара) ♪ 5-13
166. Утром на зорьке, ранней порой...» (Вторая песня Пьеро) ♪ 7-7
167. Часовые любви на Смоленской стоят...» ♪ 2-3
168. Четвертый год подряд...» (Четыре года) ♪ 6-24
169. Что нужно муравью, когда он голоден?..» ♪ 6-10
170. Что такое душа?...» (Песенка о моей душе) ♪ 6-22
171. Что-то дождичек удач падает не часто...» (Кабинеты моих друзей) ♪ 4-6
172. Шарманка-шарлатанка...» (Песенка старого шарманщика) ♪ 1-4
173. Шел троллейбус по улице...» ♪ 2-19
174. Шла война к тому Берлину...» ♪ 5-17
175. Эта женщина! Увижу и немею...» ♪ 6-3
176. Я — великий Дуремар...» (Песенка Дуремара) ♪ 7-6
177. Я вновь повстречался с Надеждой...» ♪ 2-10
178. Я выселен с Арбата, арбатский эмигрант...» (Плач по Арбату) ♪ 312
179. Я гляжу на фотокарточку...» (Песенка о комсомольской богине) ♪ 1-27
180. Я много лет пиджак ношу...» (Старый пиджак) ♪ 1-15

Спасибо всем, кто работал над изданием! Спасибо звукорежиссерам, сотрудникам архивов, коллекционерам звукозаписей, литературоведам, биографам Булата Окуджавы, музыкантам, дизайнерам, художникам и редакторам! Спасибо тем, кто делал верстку и обеспечил качественную печать! Спасибо спонсорам проекта! Спасибо за ваше терпение: проект длился три года, в три раза больше, чем планировалось в начале. Сейчас я с удовольствием выполняю данное в 2014 году обещание послать спонсорам проекта изданные компакт-диски.

Через некоторое время я планирую выложить на сайте все найденные версии песен в исполнении Булата Окуджавы, в том числе те, которые по тем или иным причинам не вошли в издание. Это должно быть интересно как любителям творчества Окуджавы, так и литературоведам, звукорежиссерам и др. специалистам.

Песни, которые не вошли в издание

1. Чайка летит	плохая запись
2. Десять тысяч дорог и тревог	плохая запись
3. Берега удаляются медленно прочь	плохая запись
4. На углу у гастронома	плохая запись
5. Я никогда не витал, не витал	короткий фрагмент
6. Нам парни говорят такие речи	короткий фрагмент
7. Варшава, я тебя люблю	короткий фрагмент
8. Летят утки	народная песня, плохая запись
9. Шумел камыш	народная песня, плохая запись
10. Кабы знала бы да не гуляла бы	народная песня, плохая запись
11. Ночь надвигается фонарь качается	народная песня, плохая запись
12. Перебиты поломаны крылья	стилизация под народную песню, плохая запись
13. Город Николаев фарфоровый завод	народная песня, плохая запись
14. Что мне белый пух бересты	народная песня, плохая запись
15. На краю стоит избушка	спорная песня, не можем издавать без согласия Булата Окуджавы
16. На одном клетка - попугай сидит	спорная песня, не можем издавать без согласия Булата Окуджавы
17. С добрым вечером Маруся	спорная песня, не можем издавать без согласия Булата Окуджавы
18. Ты думаешь тебя люблю	спорная песня, не можем издавать без согласия Булата Окуджавы
19. Ако зажалишь някой ден (болг.)	короткий фрагмент, песня недописана
20. Не сольются никогда	запись дуэта, в котором Булат Окуджава почти не поет
21. Побойся Бога	не совсем ясно, что это за песня

Если у вас есть хорошие записи этих песен, или полный вариант вместо фрагмента, я буду очень признателен, если вы ими поделитесь.

Михаил Дайчман. Звукорежиссер. Продюсер издания.